Именно в контексте «патриотического беспокойства» по поводу дефицита, военных потерь и деятельности ответственной публики на местном и общероссийском уровне следует оценивать наиболее известное политическое событие тревожного лета 1915 года: попытки усилить роль Государственной думы в управлении страной, предпринятые после открытия новой думской сессии в августе, и объединение более половины ее депутатов в так называемый Прогрессивный блок. После короткой специальной сессии в самом начале войны российскому законодательному органу было позволено собраться всего один раз — на однодневное заседание в январе 1915 года. В начале июля царь под сильным нажимом дал согласие на созыв думской сессии по случаю первой годовщины объявления войны. Помимо этого, внушали оптимизм несколько перестановок в Совете министров. Крайне непопулярный военный министр В. А. Сухомлинов был снят с должности, министр внутренних дел Н. А. Маклаков подал в отставку, а с назначением А. А. Хвостова министром юстиции и А. В. Кривошеина, занимавшего должность Главноуполномоченного по землеустройству и земледелию, министром земледелия, казалось, было сформировано, оправдывая надежды определенных кругов, ядро умеренного крыла кабинета. Вновь созванная Дума в качестве одного из своих первых шагов совместно с Советом министров утвердила создание еще трех особых совещаний: по транспорту, топливу и продовольствию. В их состав, как и в состав Особого совещания по обороне, наряду с членами правительства должны были войти видные общественные фигуры. Как подчеркивал Родзянко, в этом отражалось «тесное сотрудничество» между властями и «общественными силами» России[362].
Однако неприязнь Николая II к Думе едва ли уменьшилась. Отчасти в ответ на ощущение необходимости срочных мер, порожденное галицийской катастрофой, но главным образом потому, что он с самого начала считал своим священным долгом вместе с верными ему солдатами отправиться на фронт, царь взял на себя командование армией, покинув политику и ненавистную Думу ради морального утешения на поле боя. При этом многие считали, что 47-летнему Николаю не хватает ни знаний, ни темперамента для такой роли. Совет министров в целом выступал против этого. По сути, царь поставил если не судьбу своего правительства и трехвековой династии Романовых, то свою собственную судьбу в зависимость от готовности и способности своих солдат сражаться. Царь отбыл на фронт в день возобновления работы Думы, демонстративно выразив к ней неуважение.
Между тем в ходе подготовки к созыву Думы ее ведущие политические фигуры пытались придумать, как им убедить царя назначить министров, которые были бы ощутимо более компетентными. Рябушинский, Коновалов и кадеты как центристского, так и левого толка совместно с умеренными социал-демократами добивались расширения роли Думы, точнее — наделения ее правом ратифицировать министерские назначения. Благодаря этому конституционному изменению правительство сделалось бы ответственным перед Думой, как в Англии. Осознавая, что политический авторитет Думы по-прежнему был в лучшем случае непрочным, П. Н. Милюков и другие правые деятели стояли на том, что требуются не конституционные изменения, а административная и бюрократическая реформа, которая положила бы конец ненормальным взаимоотношениям, как выразился вождь кадетов, между властью и российскими общественными силами[363]. По его мнению, России было нужно не правительство, по конституции ответственное перед Думой, а правительство из ответственных министров, на которое могли бы полагаться Дума, российские общественные организации и страна в целом.
Вместе с Родзянко и Гучковым кадеты сформировали в Думе большинство на платформе конкретного набора политических требований. Они призывали помиловать и вернуть из ссылки тех, кто был обвинен в политических и религиозных преступлениях, положить конец всяким религиозным гонениям, отменить дискриминационные антиеврейские законы и немедленно составить законопроект о польской автономии (все это будет немедленно осуществлено после отречения царя в 1917 году). Составленный ими список потенциальных министров был опубликован в газете Рябушинского «Утро России». На пост главы правительства прочили председателя Думы М. В. Родзянко, на должность министра внутренних дел — А. И. Гучкова, на должность министра иностранных дел — П. Н. Милюкова. Также в список попали почти все те, кто пришел к власти позже, в 1917 году. После открытия думской сессии программу Блока поддержали 300 из 430 депутатов[364].
По сути, выступление Прогрессивного блока являлось согласованной попыткой изменить место царского государства по отношению к Думе и к стране в целом. В ходе событий, последовавших за революцией 1905 года, он представлял те круги в составе правительства и за его пределами, которые полагали, что в интересах российского государства — привлечь общество к борьбе с угрозами, явным предвестьем которых служили социальное недовольство и российский радикализм. Образцом — с точки зрения как укрепления авторитета монархии, так и социально-экономического развития страны — при этом служила Великобритания. Оппозицию Прогрессивному блоку составляла сплоченная группа «официальных консерваторов», как называл их Дэвид Макдональд, самым видным членом которой был долгое время занимавший должность министра внутренних дел П. Н. Дурново. Последний в своей знаменитой записке, поданной в феврале 1914 года, призывал царя отказаться от альянса с Англией и Францией и вместо этого объединить силы с Германией и Австрией, ближайшими экономическими партнерами России и ее естественными политическими союзниками в деле защиты самодержавной власти[365]. Понятно, что Николай II и И. Л. Горемыкин, отвергнув аргументы Дурново, которые получили широкую известность в правительственных кругах, исходили из убеждения, что Прогрессивный блок наряду с участием общественных деятелей в работе ВПК и особых совещаний, не укреплял, а ослаблял воюющее государство и нес с собой тот самый риск возобновления пагубной революционной активности, которую предсказывал Дурново. Тем не менее политические возможности момента, отражавшиеся в Прогрессивном блоке, были очень велики, как признавали и современники, и историки. Само создание Блока свидетельствовало о готовности его ведущих фигур к преодолению политических разногласий. Председатель и ведущие члены Госсовета, игравшего роль верхней палаты законодательного органа империи, поддержали их в начинаниях. Многие, особенно по следам великого отступления из австрийской Галиции, усматривали в сложившейся ситуации наилучший шанс самодержавия на то, чтобы укрепить российское государство и избежать потрясений, которые, как опасались многие, ожидали страну впереди[366].
Были ли эти оценки реалистичными? Невзирая на свои ограниченные полномочия, Дума все равно оставалась важнейшим публичным форумом Российской империи. Ее делегаты представляли широкий спектр соперничающих точек зрения и интересов, посредничеством между которыми занимались различные комитеты и форумы, включая важные думские комиссии — по финансам, торговле и обороне. Само создание Прогрессивного блока свидетельствовало о способности ведущих фигур Думы преодолеть политические разногласия между ее либеральными и консервативными фракциями и предложить режиму набор реформ, в первую очередь направленных на укрепление государства. Можно ли было таким образом избежать революции — вопрос по-прежнему открытый и вызывающий много дискуссий, однако перемены, которых добивался Прогрессивный блок, несомненно, повысили бы способность государства работать с российской «ответственной публикой». Как минимум они увеличили бы шансы страны на выход из углубляющегося кризиса. Могли ли они дать реальную возможность решить проблемы дефицита и потерь, нараставшие по мере ожесточения войны и ее последствий, — уже другой вопрос.
Так или иначе, председатель Совета министров Горемыкин, разделявший взгляды Дурново, встретил в штыки инициативы Прогрессивного блока. Направляясь в ставку, он намеревался убедить царя снова распустить Думу. Николая II, однако, не пришлось упрашивать. Изданный 3 сентября 1915 года указ о приостановке работы Думы шокировал многих ее депутатов. Некоторые министры узнали о нем из газет. Другие были удивлены. Кое-кто полагал, что Горемыкин и царь искусственно возбуждают общественность[367]. Родзянко пребывал в унынии. Блок призывали продолжать собираться, невзирая на роспуск Думы, как ее депутаты уже делали это в 1906 году (и как руководство Думы вновь сделает в феврале 1917 года). Родзянко был против, но все же он принял участие в неофициальном («частном») собрании депутатов, на котором Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенский якобы упрекали коллег за то, что те не позволили им обратиться с воззванием к стране, как поступили социал-демократы после неожиданного роспуска Первой Думы летом 1906 года[368].
Последовавшие забастовки и акции протеста отражали знакомый спектр претензий, но теперь они были направлены непосредственно против царской власти. Более того, как и в 1905 году, народным протестам, звучавшим на заводах и на улицах, вторили формальные протесты со стороны видных местных политических лидеров и их партий. В Москве еще до открытия сессии Думы городские власти выступили с резкой резолюцией, в которой требовали принятия решительных мер, направленных на расширение ее полномочий. Неудивительно, что гражданские лидеры города и местная пресса тоже считали решение царя откровенно провокационным шагом. На митингах протеста ораторы призывали к еще более активной борьбе против Николая II и его режима.
В то время как протесты мобилизовали рабочий класс, и вслед за Москвой роспуск Государственной думы осудили общественные деятели и организации, а также 63 местные думы и общественные объединения со всех концов страны. В резолюциях роспуск Думы назывался поступком, глубоко противоречившим национальным интересам и резко усиливающим беспокойство за судьбу страны[369]. Депутаты от Уфы призывали немедленно провести общероссийский съезд делегатов от Земского союза и Союза городов для обсуждения ситуации. В резолюции, принятой во Владивостоке, подчеркивалось, что здоровая промышленная жизнь может быть налажена только посредством местного управления и контроля[370]. Царицынская дума требовала не только назначения новых должностных лиц, которым можно было бы доверять, но и новых средств «общественного контроля» над промышленностью и торговлей, которые позволили бы покончить со спекуляциями и притормозить рост стоимости жизни, поскольку и то и другое грозило «потрясением всей внутренней жизни страны». Она призывала правительство учредить контроль над финансовыми и промышленными предприятиями, которые «в этот очень трудный для России момент либо злоупотребляют своими потребностями, либо не выполняют их назначение»[371]. Не менее громкие голоса протеста раздавались и в отдаленных местах. В Петрограде члены городской биржи на специальном заседании высказались за полную поддержку московских резолюций[372]. Встревоженные руководители Земского союза и Союза городов отправили к царю свою собственную совместную делегацию во главе с обладателем безупречной репутации князем Львовым, будущим главой Временного правительства. После того как царь отказался принять делегацию, автор одного полицейского донесения сослался на резолюцию собрания профессоров Московского университета, в которой утверждалось, что «нестроения, раздоры и внутренняя партийная борьба грозят России гибелью», в полном соответствии с тем, что шестнадцатью месяцами ранее предсказывал Дурново[373].