Как мы знаем, в июле 1914 года все воюющие державы ожидали, что Великая война будет недолгой и продлится самое большее несколько месяцев. Практически все полагали, что при наихудшем раскладе все участники войны через год будут физически и экономически истощены, даже если ни одной из сторон не удастся одержать безусловную победу. Бывший товарищ военного министра по снабжению армии и будущий военный министр, генерал от инфантерии А. А. Поливанов ожидал, что война продлится от двух месяцев до года, но не больше, после чего воюющие державы заключат мир, исходя из того, что им удастся захватить к тому моменту, как это было после Франко-прусской войны 1870 года, Русско-турецкой войны 1878 года и недавней войны с Японией. Мало кому приходило в голову, что спустя год после начала войны России придется содержать более чем одиннадцатимиллионную армию, ведущую бои против Германии и Австрии на фронте, протянувшемся более чем на тысячу миль, в дополнение к еще одной армии, которая будет сражаться на Кавказе с турками — союзниками немцев.

Одной из причин такого оптимистического сценария служили относительно ограниченные потребности Русско-японской войны, представлявшейся разумным образцом в деле мобилизации и накопления адекватных военных запасов. Мало кто задумывался о том, что в случае более продолжительного конфликта снабжением армии наряду с государственными заводами придется заняться и частным предприятиям. В 1913 году была принята программа деятельности Главного артиллерийского управления, созданного в 1910 году, в то время как «Большая программа» строительства вооруженных сил, принятая в июне 1914 года после нескольких лет дебатов, запустила процессы планирования и финансирования, призванные сделать русскую армию не только самой большой в Европе, но и самой сильной. В 1908–1911 годах Государственная дума отпускала на военные нужды меньше денег, чем запрашивало Военное министерство, но в 1912–1914 годах она выделяла в три раза больше средств. Несмотря на сокращение некоторых статей бюджета, в 1909–1913 годах Дума одобрила выделение более 2,5 млрд руб. на покрытие «обыкновенных» расходов армии. В 1912 и 1913 годах объем выделяемых средств вырос более чем на 17 %. Благодаря дополнительным «чрезвычайным» расходам, санкционированным непосредственно Советом министров, русская армия в 1914 году финансировалась более щедро, чем немецкая, и должна была вскоре вырасти в три раза, что, по мнению некоторых историков, ускоряло сползание к войне[148].

Насколько подготовленной была экономика Российской империи к современной войне? И насколько серьезно неожиданные масштабы и размах войны подрывали способности России к обороне в конце весны 1915 года, когда ее армии хаотично отступали после катастрофического поражения в Галиции? В свете широких исторических интерпретаций этот вопрос меньше всего связан с экономикой. При его рассмотрении встают ключевые проблемы понимания Октябрьской революции 1917 года и истоков большевистской системы. Чем была в первую очередь обусловлена слабость царского режима — экономическими сложностями или политической бездарностью? Являлись ли причиной экономического краха 1917 года последствия войны или же он был вызван свержением царизма и последовательными попытками большевиков и прочих сил подорвать законность Временного правительства? И в какой степени большевистская политика военного коммунизма, проводившаяся после Октября, исходила из ленинской идеологии в противоположность (или вдобавок к) необходимости справиться с социально-экономическими последствиями предшествовавшего экономического краха? Иными словами, экономическая ситуация в России после 1914 года в основе своей была непосредственно связана с вопросами эффективности политических мер, практик и той политики, которая вызвала их к жизни.

Относительная недоразвитость России как современной экономической державы в сравнении с Германией, Австрией, Англией и Францией издавна рассматривалась как ключевой фактор, ограничивавший ее военные возможности во время Первой мировой войны. Специалисты по экономической и социальной истории обращали внимание на противоречия, присущие процессу перехода от преимущественно аграрной экономики к частично индустриализованной, особенно в 1890-х годах, перед Русско-японской войной, и в 1908–1913 годах, когда в свете сложного международного положения России и возросшего значения промышленности для обороны был взят курс на ускоренную индустриализацию. Многие усматривают истоки революции именно в этих долгосрочных исторических процессах, а не в собственно мировой войне. Оба Больших сюжета — и демократическо-либеральный, и демократическо-социалистический — исходят из идеи о том, что в отсутствие войны обусловленные историей представления о том, как будет проходить модернизация России, реализовались бы на практике. Более того, один из ведущих европейских историков экономики даже утверждает, что корни 1917 года следует искать в глобальных процессах социально-экономических преобразований конца XIX века, не ограничиваясь пределами одной России[149].

Одним из самых серьезных было противоречие между ускоренным промышленным ростом, с одной стороны, и низким уровнем производительности, относительной неэффективностью технологий и относительно низким уровнем подготовки в сфере рационального индустриального менеджмента и организации, с другой стороны. В предвоенные годы российская экономика как раз преодолевала переходный период с присущей ему нестабильностью. Нарастание забастовочного движения в 1912 — июле 1914 года и волнения в деревне, вызванные реформами П. А. Столыпина, направленными на замену общинного землевладения индивидуальным и бросавшими вызов традиционным ценностям аграрного общества, может быть, и не означали, что революция состоялась бы даже в отсутствие войны, как считают некоторые историки. Но они служили явным признаком неурядиц в политической экономии страны. По крайней мере, в этом смысле война была своего рода находкой для царского режима, как писал британский посол Джордж Бьюкенен[150].

Самый большой знаток этого вопроса, советский историк А. Л. Сидоров полагал, что недостаточные военные ресурсы России бестолково использовались, и это имело своим следствием «очень неприглядную и печальную картину мобилизационной неподготовленности армии»[151]. В ретроспективе можно однозначно сделать вывод о том, что расходование огромных средств на совершенствование стационарных крепостных сооружений в таких местах на восточно-прусской и галицийской границах, как Ковно и Брест-Литовск, отражало серьезную нехватку политической и военной дальновидности, особенно в свете возможностей новой, более мобильной полевой артиллерии. Однако подобные ошибки были характерны для многих высокопоставленных фигур во всех европейских державах до 1914 года, включая Германию и Австрию, которые истратили не меньшие средства на такие мощные крепости, как Перемышль в Галиции. То же самое можно сказать и об инвестициях в увеличение численности русской кавалерии в ущерб мобильной пехоте и артиллерии. Лошадей требовалось кормить, а для этого нужно было налаживать линии снабжения, способные удовлетворить их немалые аппетиты. Несомненно, сюда же относится и серьезный конфликт между сторонниками так называемой «крепостной системы» и военным министром В. А. Сухомлиновым, добивавшимся ее демонтажа, — конфликт, отражавший культурные разногласия между такими аристократами-традиционалистами, как генералы В. М. Драгомиров и П. К. фон Ренненкампф, и более молодыми, делающими карьеру военными «технократами», которым покровительствовал министр. Как указывается в обстоятельной работе, посвященной российскому Генеральному штабу накануне войны, эти молодые офицеры имели немалое отношение к появлению на свет в целом положительных оценок состояния российской армии в донесениях, составлявшихся британскими военными атташе и прочими наблюдателями даже после стратегических военных игр весны 1914 года, которые выявили серьезные проблемы. По состоянию на 1912 год аристократическое происхождение имело немногим менее половины из 45 582 русских офицеров[152].

Основания для оптимизма имелись и в плане российского промышленного производства. В этой сфере сопротивление властей идее политической либерализации тоже как будто бы обеспечило серьезные преимущества в плане государственного контроля над военной промышленностью. Хотя за Думой сохранялась важная роль в бюджетных вопросах, ей запрещалось составлять бюджетные сметы или вносить в них поправки. Царь и его советники не жалели средств на армию, к чему их вдохновляли образы былых побед русского оружия, игравшие столь заметную роль в 1913 году, в ходе торжеств по случаю трехсотлетнего юбилея династии. Огромные суммы отпускались также на восстановление и усиление Балтийского и Черноморского флотов. Питер Гатрелл называл правительственные бюджетные сметы «забронированными», поскольку такие, уже отпущенные ассигнования не подвергались корректировке. За 1907–1913 годы они выросли более чем на 40 %[153].

Военное производство было сосредоточено почти исключительно на казенных заводах, даже если многие из них зависели от частных поставщиков. Крупнейшие находились в Петрограде и Москве. Ключевую роль играли Тульские оружейные заводы в сотне миль к югу от Москвы и большой Сормовский завод в Нижнем Новгороде. За 1900–1913 годы доля частного сектора в военной промышленности выросла вдвое, однако исторически сложившаяся враждебность к частному предпринимательству лишь усилилась после появления объединений промышленников и других зачатков гражданского общества. В первую очередь сам царь решительно выступал против размещения военных заказов на частных предприятиях, владельцам которых он не доверял как социальной группе, тем более что многие из них были иностранцами. Что же касается казенных заводов, Военное министерство могло устанавливать для них производственные планы и выполнять их без учета издержек и прибыли. Кроме того, из сферы публичного контроля выводились при этом вопросы условий труда и производственные проблемы. Управляющих казенных заводов едва ли кто-то мог обвинить в стремлении к наживе.

В этих обстоятельствах и с учетом почти всеобщих ожиданий, что любая грядущая война будет непродолжительной, едва ли стоит удивляться, что должностные лица из Военного министерства и Главного артиллерийского управления не задумывались о мобилизации дополнительных производственных мощностей. В случае неожиданно возникающих нехваток производственные программы казенных предприятий легко могли быть пересмотрены в сторону увеличения. В момент начала войны объемы производства на Тульских заводах даже сократились. Озабоченность вызывали в первую очередь вопросы командования и управления частями, связи и распределения военных запасов, при том что по большей части все это зависело от эффективной работы железных дорог, особенно наиболее близких к линиям фронта. 26 июля 1914 года, в тот же день, когда состоялось историческое заседание Думы, профессор П. П. Мигулин, консервативный экономист, имевший репутацию авторитета в области сельского хозяйства и финансов, указывал в уважаемом журнале «Новый экономист», что Россия при имеющихся у нее экономических ресурсах без особого труда выдержит год войны. Вскоре из Берлина в Петербург было переведено около 100 млн руб. Затем был объявлен мораторий на обмен денежных знаков на золото и выплаты по иностранным займам. По всей стране были приостановлены обменные операции. Согласно подсчетам министра финансов, даже временный запрет на торговлю водкой, на чем настаивал царь, не мог сократить государственных доходов более чем на 2,5 млн руб. Этот ущерб предполагалось компенсировать за счет пересмотра железнодорожных тарифов[154].

Другие видные промышленные и коммерческие деятели выражали не меньшую уверенность в том, что российской экономике хватит запаса прочности, чтобы пережить войну. Хотя русский фондовый рынок весной 1914 года несколько просел, делегаты состоявшегося в июне VIII съезда представителей промышленности и торговли не увидели признаков того, что экономическая ситуация существенно изменится в ближайшем будущем[155]. За 1908–1913 годы число промышленных предприятий выросло примерно на 30 %, достигнув почти 30 тыс. Только за 1911–1913 годы добыча угля выросла на 38 %, добыча железной руды — почти на 30 %[156]. Повышались объемы сельскохозяйственного производства, обеспечивавшего около 80 % российского экспорта, наряду с увеличением продуктивности сельского хозяйства в целом и доступности продовольствия на внутреннем рынке. Многие оптимистично полагали, что это было следствием перехода от общинного к частному землевладению — краеугольного камня столыпинской аграрной реформы[157]. В глазах П. П. Мигулина и многих других, в том числе и авторов ведущей российской финансовой газеты «Биржевые ведомости», возраставшая роль государства и даже, может быть, сама война служили мощными и желанными стимулами к дальнейшему экономическому развитию.