По иронии судьбы «чрезвычайные меры», предпринятые советским режимом в 1918–1920 годах для того, чтобы справиться с дефицитом, решить неотложные проблемы в сфере социального обеспечения и предотвратить экономический коллапс, стали называться в Большом советском сюжете «военным коммунизмом» только после того, как его провал был наконец признан на X съезде партии в марте 1921 года. Понятие «военный коммунизм» время от времени использовалось и ранее, чтобы связать всемогущую централизованную диктатуру со светлым будущим. Его признание в качестве описания большевистского правления в годы Гражданской войны по сути оправдывало то, что творилось в течение трех лет дефицита, потерь и административного хаоса, подавая все это в качестве временных элементов развитого коммунистического строя, ставших необходимыми вследствие угрозы существованию самого этого строя. Предполагалось, что вовсе не политика милитаризации, конфискаций и необузданного диктаторского правления на всех уровнях государства порождала и усугубляла дефицит, голод, потери, неурядицы и неизбывное беспокойство, терзавшие в эти месяцы Советскую Россию. Хаос и беспокойство сами по себе требовали «чрезвычайных» милитаристских мер, из которых складывалась коммунистическая диктатура, признанная преждевременной. Вследствие полного распада «буржуазного» этапа исторического развития России это должно было привести к предначертанному историей становлению коммунизма, путь к которому проходил через перестройку сознания посредством всеобщего образования, обширных технических навыков и накопления государством капитальных ресурсов, необходимых для рационального планирования и построения процветающего современного и индустриализованного коммунистического строя. Победа военного коммунизма над буржуазно-империалистическими силами, пытавшимися уничтожить его, задним числом оправдывала соответствующую политику и меры. Однако законность большевистской власти обеспечивалась не формальной конституцией, выражениями народного пролетарского суверенитета или даже победой над белыми. Источником этой законности служила сама история. Ленинская Россия шла вперед по пути, указанному историей. Из трех конкурирующих Больших сюжетов о том, что революция дала России, к 1921 году в самой Советской России уцелел только Большой советский сюжет.
В западной литературе политические аспекты краха военного коммунизма были тщательно изучены еще до открытия партийных архивов в 1989 году. Сущность момента определяли публичные заявления, резолюции конференций и соперничающие политические платформы. Американский историк Роберт Дэниелс в 1965 году в исследовании о «сознании» большевистской партии первым проследил политические разломы, выразившиеся в возникновении «левой», или «рабочей оппозиции», желавшей возвращения к участию рабочих в управлении предприятиями, «демократических централистов», выступавших за демократический механизм принятия решений на всех уровнях наряду с жестким единоначалием при их выполнении, и мощной группы профсоюзных деятелей, оппонировавших Троцкому и Цектрану и полагавших, что профсоюзы, работая в тесном сотрудничестве с партией и государством, должны отстаивать и защищать благополучие рабочих. Что же касается Троцкого, его планов «огосударствления» и линии на милитаризацию промышленности и железных дорог, то он снова лишал рабочих возможности контролировать свои жизненные обстоятельства, а также чувство собственного достоинства, как это было до 1917 года. Британский историк Леонард Шапиро описывал военный коммунизм как «целенаправленную диктатуру»: разрушение существующего государственного механизма, как требовал Ленин в работе «Государство и революция», в качестве ключевого шага к становлению монолитной партии и ее сталинского варианта, доведенного до логического предела[1471]. Эти описания отражают аргументы, выдвигавшиеся самими руководителями партии в конце 1920 года[1472]. Однако авторы работ о военном коммунизме ни в начале XX века, ни в его конце не могли в должной мере оценить крайней степени материальной нужды и тревоги, характерной для большей части населения Советской России в 1921 году и широко отраженной в тайных донесениях ЧК и других секретных архивных документах. Как показывает в важной, но не привлекшей должного внимания работе российский историк С. В. Яров, тропы «чрезвычайной нужды», особенно относящиеся к нехватке продовольствия, сохранялись в неизменности на протяжении всей Гражданской войны[1473].
В те дни, когда опустошенная страна готовилась отмечать уже седьмой печальный Новый год с начала Первой мировой войны, эти принципиальные и остававшиеся нерешенными проблемы дефицита и социальных неурядиц сравнительно редко упоминались в публичных высказываниях, чтобы не раздувать народное недовольство и озлобление, чего боялись некоторые партийные руководители в Москве. Даже оглашение серьезных разногласий относительно роли профсоюзов, милитаризации и партийной власти было «очень опасно» для самого коммунистического режима и открывало «дорогу к партийному расколу»[1474]. Такие подконтрольные партии газеты, как «Голос работника», подвергавшиеся обвинениям в нелояльности, если не в чем-либо похуже, сетовали на антибольшевистские «желтые» профсоюзы, дезертирство рабочей силы и спорные итоги работы Цектрана. На протяжении последних десяти дней декабря «Известия» не писали почти ни о чем, кроме VIII съезда Советов[1475].
Впрочем, не было особых сомнений в том, что милитаризация и трудовая повинность так и не обеспечили сколько-нибудь существенного или вовсе какого-либо улучшения, как докладывал Совнаркому один из руководителей этой деятельности. Предполагалось, что трудовая разверстка, объявленная на октябрь 1920 года Главным комитетом по всеобщей трудовой повинности во главе с Дзержинским, будет осуществляться в 37 губерниях. Все граждане 1886–1888 годов рождения были обязаны явиться 18 сентября в местные отделения комитета для направления на ту или иную работу. Требовалось обеспечить жильем около 15 тыс. мужчин и женщин, которых предполагалось привлечь к работам на железной дороге, и 10 тыс. подлежавших зачислению в организации по заготовке продовольствия.
Когда же 15 октября 1920 года началось реальное развертывание трудовых отрядов, повсюду, кроме Архангельской губернии, оно обернулось анархией. Многие мобилизованные не могли добраться до места назначения из-за проблем с транспортом, неверно оформленных документов или отсутствия руководителей. Учет рабочей силы и удовлетворение заявок на нее производились хаотически. Весь этот процесс сопровождался предсказуемыми конфликтами между должностными лицами. Многие призванные были физически неспособны к выполнению тех работ, на которые они были назначены; в Тверской губернии доля таких лиц якобы достигала 80 %. Красноармейские части в Пскове не принимали назначенных к ним рабочих, потому что не имели продовольствия, которым могли с ними поделиться, другие организации и предприятия — потому что не имели для них жилья. В некоторых местах на сборные пункты по мобилизации почти никто не являлся. В Симбирской и Тамбовской губерниях мобилизация обернулась «полной катастрофой». В одиннадцати губерниях мобилизация даже не проводилась, потому что многие из тех, кто якобы подлежал призыву по трудовой повинности, давно были призваны в армию. В заявлении членов руководства Наркомата труда, составленном в ответ на общественное негодование, вызванное процессом мобилизации, объявлялось, что этот «кардинальный вопрос» должен решать X съезд партии, назначенный на март 1921 года, поскольку многие товарищи не осведомлены или неточно осведомлены о сущности идущей трудовой мобилизации и о методах, которыми она проводится[1476].
Даже Троцкий в начале ноября 1920 года был вынужден признать, что эксперимент с Цектраном идет неудачно. Он отдал должное трудам «большого числа энергичных и опытных организаторов», работавших в этой области. Однако в реальности именно эти организаторы порождали наибольшее сопротивление среди опытных железнодорожников и усиливали оппозицию со стороны их союза. Начальник Западной железнодорожной ЧК в своем докладе наркому путей сообщения требовал провести «очищение радикальное сверху донизу». Железнодорожные продовольственные комитеты работали совершенно независимо, «никому не подчиняясь» и создавая «самостийность и определенное неподчинение Главпродкома комиссару и начальнику дорог», что привело, как утверждал начальник Западной железнодорожной ЧК,
к весьма плачевному состоянию продовольственный аппарат на дороге, о которой я Вам посылал несколько телеграмм. Вопрос заключается в следующем — что Главпродком ни перед кем не отчитывается в своих действиях и работает без всякого контроля, а его ревизионная комиссия еще ни одного раза не была на линии и не контролировала работу на местах Учпродколлегии[1477].
Вся эта мешанина рабочих комитетов, репрессий, соперничающих учреждений и комиссаров была просто не в состоянии наладить снабжение необходимым оборудованием и припасами или повысить эффективность работы железных дорог. В результате некоторых выборов в мастерских и депо большинство в комитетах местных советов снова получили меньшевики. «Вся наша работа парализуется в силу невыдачи пайка и обуви», — сообщали должностные лица Сызрано-Вяземской железной дороги. «Рабочим грозит голодное вымирание. Своими силами поставить продовольствие хоть сколько-нибудь удовлетворительно не удается», — докладывал Рабкрин о состоянии Сызрано-Вяземской железной дороги. На Московско-Курской в конце весны 1920 года «рабочие сидели без дела за неимением срочной работы. Мерами, принятыми после сего Инспекцией, число мастеровых ночной смены сокращено на 70 %». Московско-Курскую и Московско-Киевскую дороги все так же одолевали голод, холод, болезни и частое отсутствие важнейших кадров. Взяточничество и коррупция не сокращались. Даже приказы и инструкции Троцкого не выполнялись. Отмечался «случай преступной небрежности машиниста, допустившего охлаждение паровоза, что вызвало разрыв одного из цилиндров и повреждение других частей»[1478]. На важнейшей Николаевской железной дороге между Москвой и Петроградом ситуация оставалась абсолютно катастрофической. Архивные документы, отражающие итоги инспекций Рабкрина на железных дорогах, пронизаны трениями и неопределенностью, порожденной «реформой» Цектрана[1479].
При этом авторы многочисленных донесений и телеграмм, которые Совнархоз и его 42 главка получали на протяжении зимних месяцев 1919/20 года, сплошь и рядом писали о «катастрофе», усиливая опасения в отношении экономического краха. «Продовольственный паек, это миф! — докладывали в центр с Урала. — Его не существует!»[1480] В октябре 1920 года одно из районных партийных собраний в Москве «проходило в обстановке чрезвычайно опущенной и склочной атмосферы вызванной недостойными выступлениями целого ряда лиц, поставивших себе целью дискредитировать райком, каковыми лицами допущено было на собрании выливание грязи, ложь, клевета, а также инсинуации по адресу отдельных активных работников»[1481]. В ноябре и декабре 1919 года протесты большевистских профсоюзных деятелей против Цектрана резко усилились. Все члены президиума ВЦСПС полагали, что продолжение работы Цектрана «гибельно»[1482]. Троцкий, не отрицая его достижений, в телеграмме своим коллегам признавал очевидность того, что Цектран не преуспел в сплочении не только профсоюзных руководителей, требовавших покончить с этим, но и масс самих железнодорожников[1483].
Как хорошо известно, в конце 1920 года также состоялся ряд коротких забастовок и прочих акций протеста, в большинстве своем проводившихся независимо от большевизированных профсоюзов, якобы представлявших интересы рабочих. В целом они были легко подавлены, а с тем смущением, в которое они могли привести, по крайней мере, некоторых сторонников пролетарской диктатуры, было быстро покончено посредством ссылок на саботаж и контрреволюцию[1484]. Также возможно, что эти протесты хотя бы отчасти были нейтрализованы наркомом просвещения А. В. Луначарским, который занялся укреплением «пролетарских» ценностей среди промышленных рабочих, особенно тех, кто считался хуже разбирающимся в марксистских законах истории вследствие слабого образования или низкой квалификации. Попытки создания театра с участием масс и издание материалов наподобие «Каким должен быть коммунист», как назвала свою знаменитую статью Н. К. Крупская, жена Ленина, почти наверняка в какой-то мере остужали страсти, напоминая рабочим и всем остальным, за что борется «их» власть. В искусстве, литературе и наглядной агитации первые шаги в деле «культурной революции», несомненно, получили заметный отклик, особенно в Москве и Петрограде[1485]. Возлагать вину за дефицит и десятки тысяч новых потерь, понесенных в ходе Гражданской войны, на контрреволюционные движения и реакционную культуру, было еще проще, чем обвинять капиталистов и буржуазию в мировой войне.
Разумеется, все это нисколько не могло сделать Новый год в Петрограде более веселым, чем в предыдущие годы. Снабжение топливом находилось на минимальном уровне за весь период после 1917 года, тревоги из-за нехватки продовольствия были на максимуме. Можно предположить, что дело было не только в темноте и холоде, голоде и тревогах, но и в том, что победы над антибольшевистскими силами на юге России и в Сибири неявно обещали улучшение жизни. В какой мере ожидания и разочарование ухудшили «настроения» в городе, сказать невозможно, но возбуждение, испытываемое рабочими крупнейших заводов города, вскоре обернулось новой волной забастовок и акций протеста. В июне 1920 года профсоюзные лидеры Петрограда приветствовали тех, кто называл рабочие протесты «преступными» и явно организованными невежественными «врагами рабочих», не понимавшими, что выполнить их требования невозможно. Но к новому, 1921 году с этой волной наружу словно была вынесена вся досада, которая накопилась в петроградских рабочих за последние три года, что одновременно обозначило и политические пределы большевистской диктатуры, и агонию военного коммунизма. Как сообщалось в одном из докладов,
Настроение рабочих в силу тяжелого продовольственного положения неудовлетворительно и на выборах в мастерских и депо в большинство проходят беспартийные или меньшевики. Вся наша работа парализуется в силу невыдачи пайка и обуви. Центр во что бы то ни стало должен помочь, так как урожай в этом году во всем районе Сызрано-Вяземской железной дороги никудышный и рабочим угрожает голодное вымирание. Своими силами поставить продовольствие хоть сколько-нибудь удовлетворительно не удается[1486].
Несмотря на решительные усилия, правительство Ленина, как и его предшественники, не сумело справиться с неразрешимыми проблемами дефицита и потерь, даже несмотря на победу над объединившимися против него международными и отечественными антибольшевистскими силами[1487].
К концу января 1921 года возбуждение переросло в открытый конфликт с митингами и забастовками. «Одни кричали, что коммунисты — воры, другие — что они обжираются, а мы голодаем… честные люди подохнут с голоду, а жулики будут сыты и голодного будут ругать». «Этот крах, — заявляли протестующие, — подготовлен не только семилетней войной, но также четырехлетней неправильной утопической политикой коммунистической партии… Мы требуем: полной отмены террора над рабочими и крестьянами, полной свободы слова, печати, неприкосновенности личности и права рабочих и крестьян создавать свои независимые организации и политические партии…» Бастующие по большей части вели себя пассивно. Опасаясь лишиться своих мест или быть арестованными, рабочие держались подальше от Балтийского судостроительного завода, предприятия Г. А. Лесснера и других заводов, вновь, как в 1917 году, ставших центрами забастовочного движения, и фактически добились остановки их работы, избегая столкновений с властями. В середине февраля 1921 года руководители Союза металлистов встретились со своими рабочими в попытке смягчить выражения протеста, объясняя, как трудно решить их проблемы. В ответ рабочие заявили о намерении переизбрать Петроградский совет и даже арестовать чекистов и привлечь их к ответу[1488].
В дальнейшем возбуждение усилилось, чему способствовали и меньшевики, остававшиеся в городе. 27 февраля 1921 года петроградский комитет меньшевиков распространил открытое воззвание к городским рабочим, в котором восхвалял их отвагу, проявленную на фоне «невыносимых страданий» последних трех лет, и предупреждал, что экономический коллапс неизбежно продолжится, если не претерпит фундаментальных изменений политика режима, а то и сам режим.
Товарищи, поддерживайте революционный порядок. Организованно и настойчиво требуйте: Освобождения всех арестованных социалистов и беспартийных рабочих. Отмены военного положения, свободы слова, печати и собраний для всех трудящихся. Свободных перевыборов завкомов, профсоюзов и Советов. Созывайте собрания, выносите резолюции, посылайте к властям делегатов, добивайтесь осуществления ваших требований[1489].
Между тем волнения охватили близлежащую военно-морскую базу в Кронштадте, вызвав сильную тревогу у Г. Е. Зиновьева и других петроградских партийных руководителей, собиравшихся на X съезд партии — и не без причины[1490]. Вскоре матросы подняли настоящий мятеж, требуя гражданских свобод и еды и вымещая свою ярость на командирах и вообще на большевиках. Дальнейшие события хорошо известны. Прослышав о волнениях в Петрограде, матросы с линкоров «Петропавловск» и «Севастополь», скованных льдами в гавани Кронштадта, отправили делегации в город, чтобы наладить связь с протестующими рабочими. Состоявшийся спустя два дня митинг с участием около 16 тыс. человек прошел под лозунгами: «Власть Советам, а не партии!», «Долой продразверстку!», «Дайте нам свободу торговли!» и «За большевизм без большевиков!». После того как в крепости разразился открытый бунт, ее командиры были арестованы. Заклеймив матросов как контрреволюционеров и марионеток белых, Ленин отправил на подавление бунта Троцкого и Тухачевского. Для нападения на крепость было собрано до 45 тыс. красноармейцев, атаковавших ее по льду с трех направлений. Потери были огромные; тяжелые бои шли в Кронштадте — в крепости и в самом городе. К 17 марта 1921 года с мятежом было покончено. Более 2100 человек было приговорено к расстрелу, еще 6400 человек брошено в тюрьму. Примерно 8 тыс., включая Революционный комитет восставших и его председателя С. М. Петриченко, сумели уйти в Финляндию[1491].
Как раз в эти тревожные дни в Москве проходил X съезд РКП(б) с участием 1135 делегатов, замышлявшийся как чествование гигантской победы «в борьбе за завоевание условий для мирного социалистического строительства», как было заявлено в предисловии к протоколам съезда[1492]. Но вместо этого собравшимся пришлось в срочном порядке принимать меры по борьбе с мятежом и решать другие неотложные вопросы. Некоторые делегаты отправились в Петроград, чтобы подавлять мятеж или по крайней мере иметь возможность говорить, что принимали участие в подавлении мятежа. Неизвестно, что они и прочие считали более важным — сами эти события или их подоплеку, однако и тому и другому было уделено самое пристальное внимание под уверенным руководством Ленина и Центрального комитета. В число самых примечательных решений входила замена насильственного изъятия «излишков» хлеба простым натуральным налогом, после уплаты которого крестьяне могли распоряжаться остатком по своему желанию — это составляло основу новой экономической политики (НЭП), формально освободившей сельское хозяйство и деревню в целом от прямого партийного контроля. Такая мера неизбежно влекла за собой отмену ограничений на частную торговлю. Хотя обширное крестьянское восстание против партийной власти, набиравшее размах в Тамбовской губернии, еще не было подавлено — именно туда был отправлен Тухачевский после Кронштадта, — ожидалось, что существенное сокращение размеров Красной армии тоже позволит улучшить снабжение продовольствием, при условии налаживания работы транспорта.
Все это отражалось в мнении Ленина о необходимости срочно установить «нормальные» отношения с обширными слоями крестьян-середняков. Предполагалось, что в рамках НЭПа возрожденная промышленность будет производить товары, необходимые для улучшения крестьянской жизни, что создаст условия для того, чтобы в стране, по словам Ленина, возникло «нормальное социалистическое общество»[1493]. Поэтому прекращалась и деятельность Троцкого по превращению железнодорожных и прочих профсоюзов в проводников политики государства, по крайней мере временно. Тем самым неявно признавалось, что Цектран в административном плане потерпел крах, сыграв при этом роль козла отпущения. Попытки членов самозваной «рабочей оппозиции» в рядах партии расширить и усилить роль профсоюзов в управлении экономикой не нашли заметной поддержки. Отныне профсоюзам предстояло заниматься своим традиционным делом — защищать интересы рабочих, — как выразился Ленин, играя при этом роль «школ коммунизма». Отсюда также неявно вытекало признание необходимости в компетентных управляющих и приостановки борьбы партии с «буржуазными специалистами».
Наконец, хотя и не в последнюю очередь с точки зрения перспектив, одним из итогов 18-дневной работы съезда стало заявление о необходимости абсолютного единства в рядах партии. В число решений съезда вошла и пресловутая резолюция «О единстве партии», в которой указывалось: «Необходимо, чтобы все сознательные рабочие ясно сознали вред и недопустимость какой бы то ни было фракционности». С тем чтобы «осуществить строгую дисциплину внутри партии и во всей советской работе и добиться наибольшего единства при устранении всякой фракционности, съезд дает ЦК полномочия применять в случае… нарушения дисциплины или возрождения или допущения фракционности все меры партийных взысканий вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии»[1494].
В тот момент, когда закончился военный коммунизм и был провозглашен НЭП, обещавший повысить благосостояние граждан и положить конец тревогам, связанным с дефицитом и потерями, была также заложена прочная основа их нового опустошительного пришествия в обличье сталинизма.