В декабре 2023 года в Москву, казалось, вернулся довоенный предновогодний вайб. По столице прокатилась традиционная волна корпоративов, которые в мрачном 2022-м не проводились. Привыкшие к новым условиям существования и утомленные тяжким трудом чиновники и бизнесмены поздравляли друг друга с наступающим, желали мира. Шампанское и черноморские вина лились рекой. Обязательными ингредиентами традиционного оливье стали камчатский краб и красная икра.
Свою предновогоднюю тусовку организовала и телеведущая Анастасия Ивлеева. Это мероприятие получило название «голая вечеринка», потому что ее дресс-код предполагал минимум одежды[375]. В принципе, в самой вечеринке не было ничего необычного. Закрытый список гостей: чиновники, бизнесмены, шоубиз, разные инфлюенсеры. Спонсоры из числа ювелирных домов и алкогольных компаний, контролируемая утечка в определенные медиа.
Внешним видом выделялись рэпер Vacia с носком Balenciaga на члене (косплей лидера группы Red Hot Chilly Peppers Энтони Кидиса); народный артист Филипп Киркоров в костюме из прозрачной черной сетки со стразами; эстрадная певица Лолита Милявская, будто натянувшая на голое тело капроновые колготки, и собственно хозяйка вечера Анастасия Ивлеева, чей откровенный наряд дополняло ювелирное украшение за 20 с лишним миллионов рублей на ягодицах. Гости веселились, фото разлетелись по инстаграмам и телеграм-каналам. Обычная светская вечеринка. До войны такие тусовки в основном становились предметом интереса лайфстайл-изданий и желтой прессы и быстро забывались.
В 2023 году что-то пошло не так. Сначала на видео пожаловались патриотические активисты[376], которые сочли, что эпатажное поведение участников вечеринки недостойно «эпохи СВО». В этом тоже не было ничего выдающегося: патриотическое сообщество постоянно недовольно остальной частью населения. Но события вдруг стали развиваться с необыкновенной быстротой. Буквально накануне новогодних праздников из телеэфира и проката попытались отозвать уже отснятые и смонтированные новогодние шоу с участниками вечеринки, включая таких народных любимцев, как Дима Билан и Филипп Киркоров[377]. С ними резко разорвали контракты на участие в корпоративах, а саму Ивлееву оперативно заподозрили в неуплате налогов[378].
Все причастные быстро извинились перед «обществом» и «народом», но это проверенное средство не помогло. Чуть позже выяснилось, что кадры вечеринки показали Владимиру Путину, и они привели его в бешенство. Президент даже высказался о вечеринке публично, сказав на встрече со студентами, что элита страны должна формироваться из участников СВО, «а не из тех, которые там гениталии обнажают или заднее место показывают»[379].
Нобили уходили на новогодние каникулы с тягостным чувством недоумения. Все страхи вспыхнули с новой силой.
Указание проучить участников вечеринки было максимально неконкретным. Пикантности добавляло, что ими были не бунтари-оппозиционеры, а свои артисты, с которыми кремлевские чиновники водили дружбу, приглашали их к себе домой и вообще сотрудничали. И даже публичные униженные объяснения «я вошел не в ту дверь», которые дал пресс-секретарю Путина Филипп Киркоров, не сработали. Артисты несколько месяцев записывали извинения на видеокамеры[380], жертвовали деньги церкви и ездили на оккупированные территории выступать перед солдатами. Отыгрались на них знатно.
Получалось, что уже сформировавшиеся правила существования элиты, в которую, несомненно, входят и звезды эстрады, кто-то снова переформулировал. До «голой вечеринки» было достаточно не высказываться против войны, а тихонько ее в каком-то виде поддержать, не покидать пределы России (или ездить, не привлекая к себе внимания) и не ругать Кремль. Личная жизнь правящего слоя оставалась их личным делом, в которое государство не лезло.
Эффект «голой вечеринки» превзошел ожидания: нобили совсем перестали понимать, за что их могут наказать в будущем — за импортную одежду или авто, за поход на запрещенную вечеринку или концерт, за неудачную шутку. Теперь причиной лишения статуса и ресурсов теоретически могло стать все что угодно, ведь свода новых правил никто не публиковал.
Главные выводы, которые сделал правящий слой после скандала с «голой вечеринкой», — поменьше привлекать к себе внимания. Вопрос о том, каковы критерии новой этики, повис в воздухе.
А этика и быт неразрывно связаны друг с другом. Если вечеринки с корпоративами неуместны, а в почете аскеза, патриотизм, «закутываемся в хаки и поем военные песни», то это один модус поведения — модус всеобщей войны. Но как вписать в него окружение Путина с многочисленными дворцами, сибаритствующих пропагандистов вроде Маргаристы Симоньян[381] и Владимира Соловьева, чью виллу на итальянском озере Комо арестовали из-за санкций[382]?
Если же никакой войны нет, а есть специальная военная операция, то есть событие, которое проводится отдельными силами и не влияет на общее течение жизни, то почему наказание за «голую вечеринку» вышло таким суровым?
Кремль не дал правящему слою никаких ориентиров. С одной стороны, там всеми силами показывали, что война никак не повлияла на стабильность и привычный быт, чтобы не тревожить граждан и возвращать уехавших специалистов. Пропаганда и бюрократия с гордостью говорили о доступности любых товаров, полных ресторанах, льготных кредитах и других «пряниках». И по старым правилам вечеринка Ивлеевой работала как раз на пользу этой показной стабильности.
С другой стороны, такие признаки мирной жизни, как показное благополучие, начали уничтожаться без видимых причин. И тут вновь проявилась конформность правящего слоя, его готовность играть по практически любым правилам: надо извиниться не пойми за что? Извинимся, какие проблемы. Съездить на войну, даже если это выглядит максимально неуместно? Не вопрос. Нарядиться в хаки вместо делового костюма? Легко! Лишь бы эти правила хоть как-то артикулировались.
«Война заебала». «Порой складывается впечатление, что только два человека хотят ее продолжать, и это Путин и Шойгу», — жаловался один из федеральных госслужащих на длинных новогодних каникулах. Он провел их с семьей в Сочи, как делал уже не первый год. С точки зрения благосостояния этого бюрократа можно назвать более чем обеспеченным человеком — годовой доход его семьи превышает 40 миллионов рублей. Несмотря на это, он впервые жаловался на дороговизну. «Поесть на четверых в средненьком ресторане без алкоголя — десять тысяч рублей, с бутылкой вина уже пятнадцать, и это еще не топовые заведения, — рассказывал он. — Мы ездим сюда уже пять лет, и только сейчас цены стали будто совсем кусачие. Наверное, из-за войны».
К 2024 году усталость от войны так и не трансформировалась у нобилей в какую-либо форму действия: в протест против начальства или против политики Кремля, в попытку изменить ситуацию. Правящий слой сковал всеобщий элитный инфантилизм: «Можно обратно как было? Пусть даже со всей этой геополитической хуйней и общим учебником истории, но без войны».
Длительное неучастие и технократов, и госбизнеса в политике привело к тому, что привычка к политическому действию, к которому, несомненно, относится даже фантазирование на предмет желаемого образа мира или победы, полностью выхолостилось из их повседневности. Мысль, что личное участие в политической жизни может приблизить окончание конфликта, казалась смешной и даже немного преступной. Выпасть из системы, стать для нее аутсайдером воспринималось как социальное самоубийство.
Оказалось, что жить в условиях неопределенности, где Путин представляет собой единственный хоть как-то функционирующий институт, очень страшно. Поэтому правящий слой приучил себя к мысли, что у Путина либо у кого-то из его окружения в Кремле разработан план, и события развиваются более-менее в соответствии с ним. А если их в этот план не посвятили, то, возможно, и не стоит тратить время на выяснение деталей.
Так называемые «новые элиты» — бенефициары ухода западных компаний, новые олигархи вроде Умара Кремлева и окружения Рамзана Кадырова — пока не смогли добиться существенной экспансии своих возможностей. Количество военных назначенцев в госсекторе выросло, но значимых должностей они не получили. Спустя два года войны Виталий Хоценко, возглавлявший ранее правительство так называемой Донецкой народной республики, а до этого департамент в Минпромторге, получил назначение в Омскую область. Владислав Кузнецов из кресла вице-премьера так называемой Луганской народной республики переехал в самый отдаленный российский край — на Чукотку. Оба региона дотационные, то есть их бюджеты напрямую зависят от дотаций Минфина, и депрессивные: население уезжает, недофинансирована социальная инфраструктура, непростой климат.
Самую высокую должность — полномочного представителя президента в Уральском федеральном округе — получил бывший народный депутат «ДНР» Артем Жога. Однако, несмотря на звучное название, эта позиция не предполагает больших бюджетов и влияния. До Жоги карикатурным полпредом в УрФО[383] работал начальник цеха «Уралвагонзавода» Игорь Холманских. Он получил известность в 2011 году благодаря широко растиражированному обращению, где предлагал Путину, чтобы Холманских вместе «с мужиками» вышли на улицы «отстояли свою стабильность» в противоборстве с участниками протестных митингов[384].
К федеральным позициям министров и их заместителей никого из бывших свошников не подпустили. Война, вопреки публичным обещаниям Путина, не стала карьерным лифтом ни для военных, ни для региональных чиновников.
Впрочем, Чукотку Путин посетил во время предвыборной кампании[385]. Он ходил по теплице, где выращивают помидоры, огурцы и базилик, и занудно и невнятно рассуждал о том, что отечественные мультики лучше иностранных. Вообще не очень понятно, зачем он туда ездил: ни одного острого вопроса от президента региональным властям не прозвучало, никаких подарков населению отдаленного региона не досталось.
По похожему сценарию, только с меньшими затратами на дорогу, строились и другие предвыборные поездки. Если раньше Путин не упускал возможности показать свою «особую магию» и расщедриться на что-то типа строительства объектов инфраструктуры, решения вопроса с выплатами или переселения из ветхого жилья, то теперь ему это все наскучило. Это было очень заметно.
Окружение Путина в ходе кампании старалось в первую очередь развлечь его самого. Во вторую — не подставиться. Как следствие, президента водили только в передовые хозяйства и на законченные объекты.
«Дедушка должен гордиться [тем], какая у него замечательная страна». «Дедушке нравится открывать дороги и заводы и играть в солдатиков. Так он все еще чувствует себя молодым и бодрым».
Система сосредоточилась на постоянном обеспечении досуга Путина и осталась в этом режиме даже в период выборов, когда хотя бы формально следовало ориентироваться на граждан и попытаться их привлечь.
На Чукотку Путин ездил на фоне разворачивающейся коммунальной катастрофы в Подмосковье[386], где из-за аварии в котельной без отопления осталось более 150 домов. Громкое обсуждение этих проблем и даже записанные видеообращения к президенту не заставили его приехать. А проблему с котельной решили крайне оригинальным образом — передав «Климовский патронный завод», на чьей территории она находилась, из частной собственности государственному «Ростеху»[387]. Национализация активов продолжала шагать по стране.
Возможностей повлиять на происходящее в стране у «старой элиты» не осталось, а у новой не появилось: «Кто на ушах у Путина, тот молодец, но к Деду сейчас не пробиться».
Среди исполнительной власти на фоне слабых успехов военных на фронте сложилось ощущение, что все держится именно на чиновниках. «Авдеевка, Марьинка — это вообще где? Нахер они нужны?» Высокопоставленные сотрудники правительства и представители бизнеса мыслили так: пока Путина катают по предвыборным поездкам, а военные выгрызают квадратные сантиметры никому не нужной земли в Украине, именно гражданская бюрократия держит на своих плечах страну, противостоит санкциям и борется за то, чтобы жизнь россиян стала лучше и богаче.
Отчасти это было правдой: вопросы ежедневного выживания России и ее адаптации к постоянно меняющимся санкциям переложили на экономический блок правительства. Он справлялся как мог, несмотря на растущие транзакционные издержки. Они, кстати, в основном и являлись причиной инфляции, которая одинаково не нравится и чиновникам, и обычным людям. Кремль свои шаги в этой области особо не просчитывал: даже наказывая санкциями какой-нибудь Эквадор за поставки оружия Украине, он разгонял инфляцию внутри страны, так как бананы — это потокообразующий товар в супермаркетах, а 90 % бананов[388] в Россию поставлялось из Эквадора[389].
Правительство и Центральный банк в режиме пожарной команды метались между маленькими «очагами возгорания»: из-за угроз вторичных санкций китайские банки стали бросать российских клиентов или замедлять платежи; ипотечные кредиты грозили превратиться в большой «пузырь», подогреваемые строительным лобби.
В информационном поле исчезли и хардлайнеры, и либералы. Все слились в одну серую массу. Никому не нравилось положение вещей, но пока сохранялась возможность к адаптации, нобили не высказывали готовности выступать против. Характерная метафора для этого положения — автомобильная пробка, где каждый нобиль находится в своем автомобиле. Чтобы вернуться к нормальному движению, необходимо выйти из машины и разрулить пробку. Но сидеть в своей тачке кажется более безопасным, чем выходить и договариваться с другими участниками дорожного движения.
Если у нобиля появлялась возможность уйти с должности, или, как принято говорить, «соскочить, не привлекая внимания», ею пытались воспользоваться. О карьерных перспективах внутри России в начале 2024 года говорили вслух только молодые люди в возрасте 35+, да и то они увязывали их, прежде всего, с надеждами на ротацию руководства в связи с выборами.
«Перестановок ждут 10 из 10 [человек в политических элитах], но настроение депрессивное — люди не понимают, где окажутся по итогам этих перестановок».
Перспективы осложнялись тем, что попавшие в обойму путинской системы власти практически не покидают своих должностей. Люди работают на одной и той же позиции годами, если не десятилетиями, вокруг них складывается команда, которая потом сцепляется в прочный клан.
Карьерный лифт остановился между этажами.
Впрочем, бунт элит считался маловероятным даже в случае отсутствия перестановок. «Обидятся — условный Воробьев [губернатор Подмосковья, завсегдатай различных списков на назначение в исполнительную власть] поплачет и что? Бунтовать пойдет? Все, кто карьерно рос в путинскую эпоху, рос благодаря “папе” или своему покровителю. Они объекты, а не субъекты. А субъекты из 90-х за бабки трясутся или радуются, что их амеры не заметили».
«Сомнений в том, что Россия в итоге как-то победит, ни у кого нет. Но я бы не назвал это оптимизмом. Победа — это выход из одного кризиса и вход в другой».
Правящий слой прекрасно понимал, что ситуация во многом зависит от «воли одного человека, чье настроение достаточно часто меняется, который повернут на истории и склонен к импульсивным решениям». Какого-то списка тем и вещей, которые могли бы спровоцировать негативную реакцию Путина, никогда не существовало, но после «голой вечеринки» правящий слой стал еще более осторожным. Этому способствовало осознание того факта, что к президенту имеет доступ ограниченное количество людей. Соответственно, фотографии участников ему показал либо кто-то из ближнего круга, либо материалы были в папке, сформированной ФСБ.
Страх перед «всемогущей конторой» после вечеринки только усилился. Безопасными не считались ни разговоры по телефону, ни встречи с многолетними коллегами, ни тем более рабочие заседания. На этом фоне стало увеличиваться и без того немаленькое влияние силовиков на экономическую жизнь и их контроль за операционными процессами в системе власти и управлении бизнесом.
«Конторские подбираются все ближе к реальным рычагам. Если они просочатся в правительство — не очень важно, останутся ли Набиуллина и Силуанов. У них логика другая: любая сделка у них — вывод средств, хоть какие-то правила конвертации — заработок на валютном арбитраже. Неможно! Запретно!» — объяснял накануне президентских выборов федеральный чиновник.
Силовики видят во всем расширяющиеся угрозы, и, соответственно, сами должны наращивать влияние, чтобы лучше этим угрозам противостоять. Получается своего рода порочный круг.
Нобилей тревожили участившееся внимание со стороны ФСБ и вопрос с перераспределением активов, однако не настолько, чтобы энергично сопротивляться и действовать. Расширение персональных санкций в сочетании с активной пропагандой сформировали контекст, который можно сформулировать такими словами: «На нас напали». Это совпало с нарративом пропаганды о том, что Россия обороняется.
«В январе 2022 года мы обсуждали: будет война / не будет война, но я все время думал, что если начнется война, то я уеду за границу. Но, когда началась война, ввели санкции не в отношении тех, кто за войну, а против всех. Я отложил выезд, так как многое нужно было разгребать. А потом втянулся, и перспектива поменялась — самому интересно, чем все закончится».
Адаптации также способствовало отсутствие массовой агитации о специальной военной операции в крупных российских городах. Присутствовавшие в первый год войны в «миллионниках» билборды с «героями СВО» сошли на нет после мобилизации. Так как из Кремля не поступало команды активно развешивать агитацию, сами регионы предпочли от нее воздержаться.
В результате спустя два с половиной года с начала войны в столицах осталась только реклама службы по контракту. Украшать фасады буквой Z продолжали лишь отдельные особо патриотичные культурные учреждения вроде московского театра Табакова, который возглавляет доверенное лицо Путина Владимир Машков. Изредка еще встречались автомобили с буквами Z и V, но не чаще, чем с надписями «На Берлин» до войны.
В Москве и Петербурге продолжали открываться рестораны высокой кухни, вино подорожало, но по-прежнему лилось рекой. «Вчера в ДЕПО [один из крупнейших фудмоллов в Европе, включающий пространство для проведения массовых мероприятий и окруженный элитными ресторанами] гуляли день рождения [чиновника столичной мэрии]: крабы, гребешки, устрицы и икра, шампанское рекой и бессчетные эскортницы. Всем рестораном входили не в ту дверь». «Если не читать новости, то в целом складывается впечатление, что ничего не произошло», — резюмировал один из моих собеседников.