Любая война ведет к значительным переменам в жизни общества и государства. В их числе трансформация законодательства и активность бюрократии, которой и выпадает тяжелый труд вплести войну в нормативную ткань. Тем более что нобили ожидали и опасались второй волны мобилизации: слухи о ней регулярно просачивались в зарубежную и независимую прессу.
Администрация президента и министерство обороны взяли в тиски Госдуму — предстояло принять ряд законов и кучу нормативных актов, которые позволили бы избежать сентябрьского бардака и набрать людей «удобно и технологично», если президенту еще понадобятся солдаты.
Законодательные новеллы и активную бюрократическую деятельность направили на модернизацию такой архаичной процедуры, как призыв на военную службу. Ее требовалось цифровизировать. «Если Путин скажет, что нужны еще люди, то все подорвутся выполнять приказ. Вопрос в минимизации собственного геморроя при его выполнении», — объяснял федеральный чиновник.
По его словам, война стала главной детерминантой повседневной работы: «Если хохлы снова будут успешно наступать, то Путин может решить рекрутировать еще сотни тысяч мужиков. Или если сам Путин примет решение активно наступать».
Технократы из Минцифры и Федеральной налоговой службы вовсю работали над созданием цифрового профиля военнообязанного. Они помогали военкоматам оцифровывать процессы и документацию, разрабатывали стандарты «профиля призывника» и нормативную базу, определяли, какими данными гражданским ведомствам и бизнесу придется делиться с военными. Это была очень напряженная и объемная работа.
Чиновники придумали для расширения данных о потенциальных призывниках предоставить военкоматам доступ к информации из различных ведомств[290]. По их мысли, МВД должно предоставлять сведения о прописке, временной регистрации и водительских удостоверениях; Центризбирком — данные о регистрации по месту жительства или пребывания из списков избирателей; Минцифры — номера телефонов и адреса электронной почты, указанные на госуслугах и других государственных сайтах. Федеральная налоговая служба делилась бы с военными сведениями о работодателях, гражданском состоянии, недвижимости и транспортных средствах. Социальный фонд давал бы данные о трудовой деятельности, стаже, а также информацию о лицах с инвалидностью, попечителях, опекунах и гражданах с ограниченной дееспособностью. Минздрав передавал бы сведения о состоянии здоровья, учете у наркологов и психиатров, а также о медицинских работниках. Помимо этого, МВД и ФСИН обязали бы делиться данными о подследственных, заключенных и поднадзорных. В этот ряд попал даже Минспорт с информацией о спортсменах с разрядами и званиями кандидатов в мастера спорта.
В и без того объемную базу данных должны были войти еще и сведения обо всех отсрочках от мобилизации, в том числе информация о студентах, ординаторах, аспирантах и специалистах в IT, имеющих право на отсрочку. Реестр должен был заработать к 1 апреля 2024 года. «В нашем цифровом Гулаге призыв», — шутили бюрократические цифровики.
Более того, расширенные данные военкоматов предполагалось перевязать с Единым реестром населения, который уже создали налоговики, оцифровав информацию ЗАГСов. Михаил Мишустин, еще работая в налоговой службе, показывал интерфейс реестра Путину, высокопоставленным силовикам, да и просто всем желающим. По воспоминаниям его бывшего сотрудника, Мишустин ужасно гордился этим реестром и, «похоже, за него и получил повышение [до премьера]. Одержимому идеей тотального контроля Деду очень понравилась такая база».
Реестр планировалось дополнить фотографиями военнообязанных. По ним с помощью видеокамер можно вычислять уклонистов.
Россия — один из мировых лидеров по числу камер видеонаблюдения. А у властей большой опыт использования камер в репрессивных целях. Еще в 2019 году полиция находила так участников протестов на выборах в Мосгордуму, в 2021 году разыскивала участников акций протеста в поддержку Алексея Навального и приходила к ним домой. В мобилизацию умные камеры использовали для задержания тех, кто не хотел отправляться на фронт[291].
Технократы, трудившиеся над реестром, от вопросов о репрессивной природе такого рода баз предпочитали отмахиваться: «Это просто работа».
Создание Единого реестра стало лишь первым шагом (впрочем, он не закончен до сих пор). В качестве второго в Думу в уже ставшем привычном режиме спецоперации внесли закон об электронных повестках на военную службу. Это была маленькая революция — процедура призыва не менялась десятилетиями. Более того, власти всегда опасались трогать эту тему, поскольку она считалась раскалывающей общество и создающей социальное напряжение.
Еще в самом начале войны Госдума хотела[292] обязать призывников являться в военкоматы без повестки, но информация попала в СМИ и вызвала общественный резонанс. Чиновники администрации президента в этот момент тушили пожар первых дней войны, поэтому депутатам велели поумерить пыл, а государственным медиа вообще запретили писать про эту историю. Тогда все рассчитывали, что война продлится «не более пяти недель», как обещал Путин.
Год спустя ситуация совершенно изменилась. Накануне весеннего начала призыва начальник управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба контр-адмирал Владимир Цимлянский проговорился об электронном формате повесток. Государственным СМИ и тогда запретили тиражировать это заявление, но в тот же день портал Госуслуги отключил возможность удаления учетной записи[293]. Информацию все равно скрыть не удалось, о ней писали независимые СМИ. Первой о том, что Дума готовит соответствующие поправки, сообщила независимая журналистка Фарида Рустамова.
Сразу после принятия законопроекта власти распространили «методичку»[294] (разработанный в Кремле стайлгайд с главными тезисами) о том, как правильно освещать новый закон: якобы он связан с «устранением недочетов в системе воинского учета». Впрочем, глава думского комитета по обороне Андрей Картаполов в эфире на национальном телевидении проболтался, что закон необходим для «мобилизационного развертывания»[295].
За каждым действием в этом процессе, от разработки закона до звонков в редакции государственных СМИ, стояли ответственные чиновники. Они не рефлексировали насчет поставленной задачи, какой бы репрессивной она ни была. Их любимое оправдание: «Мы никого не убиваем». Но запирать молодых мужчин внутри страны, когда Россия ведет захватническую войну, лишать их шанса избежать призыва — именно обрекать их на смерть. Или на то, чтобы они сами стали убийцами. Для людей внутри системы осознать это оказалось практически невозможно.
Закон об электронных повестках[296] выглядел суровым даже для Госдумы. Он впервые существенным образом ограничивал свободных людей, не совершивших никакого преступления, в их базовых правах.
Цифровая повестка считается врученной с момента появления в личном кабинете, причем независимо от того, когда ее увидит пользователь. Тонкость в том, что речь в документе шла не о кабинете «Госуслуг», государственном портале, куда власти с 2009 года загоняли россиян, а о некоем новом личном кабинете в создающемся дополнительно к реестру воинского учета реестре повесток (или даже вообще не в кабинете, а в «информационной системе»). Молодой человек мог и не знать о том, что стал призывником, но проверять свой статус в различных госреестрах — обязанность самих граждан.
Теперь сразу после того, как повестку посчитают врученной, военнообязанному запрещают выезд из страны. Если человек без уважительной причины не является в военкомат через 20 дней после даты, указанной в повестке, ему запрещают брать кредиты, совершать регистрационные действия с недвижимостью и транспортными средствами, регистрироваться как индивидуальный предприниматель и самозанятый, а также ограничивают право управлять автомобилем. Банки при выдаче кредитов теперь вынуждены сверяться с реестром.
Госдуме понадобилась всего неделя, чтобы репрессивные меры обрели статус закона. А дальше настала очередь технократов воплощать его в жизнь, и они выполнили свою работу на отлично.
Однако придумать, как ограничить в правах призывника и мобилизованного, — только полдела. Вторая половина — создать нормативную базу и механизмы применения запретов.
Здесь наиболее противоречивым с цифровой точки зрения стал запрет на кредиты. Базы Росреестра, налоговой и ГИБДД более-менее едины, банков же в России несколько сотен, не считая микрофинансовых организаций. Подключать их всех к реестру трудоемко и очень дорого.
Банкиры нашли «изящное» решение: уведомлять о врученных повестках Бюро кредитных историй — организацию, которая собирает данные обо всех выданных человеку кредитах. Скоринговые алгоритмы банков обращаются к БКИ, когда человек приходит в банк. Соответственно, если у человека обнаружится отметка о полученной повестке, то в кредите ему автоматически откажут.
Реестр БКИ ведет ЦБ, в нем зарегистрировано всего шесть таких бюро, которые, в свою очередь, собирают информацию от кредитных организаций. Это значительно проще, чем пытаться связать сотни банков. «И что мне, сидеть и молчать?! Давай они сейчас будут кредитные данные в военкоматы отдавать, а мы потом мошенников ловить по всей стране, — отмахивался сотрудник ЦБ, один из авторов решения с БКИ. — Мне совсем не нравится, что происходит, но что теперь — не работать?»
Другие репрессивные законы тоже не вызвали сопротивления бюрократов и госменеджеров. Даже внутреннее обсуждение сводилось к минимуму, а параллельно шла обычная работа. Существенную ее часть занимали рутинные ежедневные функции государства: распределение зарплат и пособий, национальные проекты, стройка дорог и домов, цифровизация разных областей. Остальное время уходило на «тушение пожаров»: из-за перебоев в товарных цепочках то тут, то там возникали локальные дефициты (продуктов, лекарств, упаковочных материалов и так далее).
Правительство решало эти проблемы в ручном режиме.
В начале марта 2023 года своеобразная омерта правящего слоя неожиданно прервалась. В интернете появилась аудиозапись[297] беседы людей, чьи голоса походили на голоса музыкального продюсера Иосифа Пригожина и миллиардера, бывшего владельца «Нортгаза» Фархада Ахмедова. Собеседники в самых жестких выражениях обсуждали Владимира Путина, войну и состояние дел в России в целом, проклиная все на свете, включая президента и его соратников. «Они объединились. Игорь Иванович, Сергей Викторович и Золотов. Они обвиняют во всем Шойгу…. У них задача его снести… Они его [Путина] обманули. Они живут в своем мире… Они преступники», — говорил якобы продюсер Пригожин. «Но как так?! Начать. Не закончить! Обосраться! Зачем начинать было», — вторил голос, похожий на Ахмедова.
Запись произвела эффект разорвавшейся бомбы. Неизвестно, был ли разговор подлинным, но нобили решили, что, скорее всего, да. Этот диалог в целом резонировал с ощущениями правящего слоя, который очень хотел бы окончания войны. Его обсуждали в коллективных чатах, банях, ставили в качестве звуковой дорожки в приватных кабинетах элитных ресторанов.
С одной стороны, нобилитет испытал чувство удовлетворения: наконец-то кто-то произнес вслух то, что старались не произносить даже кулуарно. С другой — слив телефонного разговора только подтвердил и упрочил страх перед спецслужбами. Понятно было, что под колпаком все, но непонятно, под чьим: слить запись могли как украинские или западные спецслужбы, так и ФСБ. «Я в курилке было стал пересказывать беседу коллеге, которая пропустила все новости, так на меня зашикали и попросили прекратить».
Публикация записи подтвердила один из главных страхов — спецслужбы усилят внимание за нобилями. И главными группами риска оказались технократы из правительства, администрации президента, министерств и ведомств, а также деятели культуры, включая шоу-бизнес. Впрочем, под удар попадали и упомянутые в разговоре тяжеловесы — Сергей Чемезов, Игорь Сечин и Виктор Золотов, которые якобы интриговали против министра обороны Сергея Шойгу.
Масла в огонь подлил другой Пригожин, Евгений, основатель ЧВК «Вагнер» и один из главный рупоров сторонников эскалации. Он фактически поддержал говоривших и даже выступил в несвойственном для себя ключе в поддержку свободы слова.
Это, конечно, был разовый инцидент. Хайп от публикации довольно быстро сошел на нет, но она крайне выпукло отразила в моменте настроения правящего слоя: раздражение и усталость от войны и страх. Позже, летом 2025 года, продюсер Пригожин в интервью The New York Times повторит[298] нарратив кремлевской пропаганды: Владимир Путин не хотел войны в Украине и был «вынужден» вторгнуться в Украину, потому что Запад пытался использовать ее для ослабления России. Журналист The New York Times Антон Трояновский встретился с Пригожиным в его квартире в одном из дубайских небоскребов — продюсер сообщил, что купил ее после того, как швейцарский банк отказался обслуживать счет, где он хранил около пяти миллионов долларов. Продюсер в интервью заявил, что «никогда не предавал и не предаст Путина», а еще — что он «просто следует правилам».
Российский лидер продолжал войну против Украины, не обращая внимания на материальные и человеческие потери. А чиновники и бизнес, хотя и испытывали ужас, негодование и неловкость, но участвовали в строительстве «потемкинских деревень 2.0»: обсуждали перспективы экономики (все больше в позитивных тонах) на экономическом форуме в Санкт-Петербурге, читали лекции в рамках пропутинского марафона «Знание», в ежедневном режиме занимались адаптацией страны к санкциям и «структурной трансформации».
И отмечали победы вечеринками в Москве и Дубае. «Погрустили — попереживали и привыкли», — охарактеризовал общее настроение один из моих собеседников.