Вторая половина ноября 2021 года. Президент России Владимир Путин впервые после начала пандемии лично выступает[13] на расширенной коллегии министерства иностранных дел.

Унылая пора и унылое выступление: Путин по бумажке перечисляет сферы, в которые вовлечена российская дипломатия, и отмечает, на что следует обратить внимание в будущей работе. С трибуны несутся слова «верность отчизне», «сплачивание народа», «миролюбивое российское государство» и так далее.

Аудитория явно скучает. Ковидные ограничения еще действуют: дипломаты и приглашенные в МИД высокопоставленные бюрократы сидят через одного, в масках, на изрядном удалении от сцены, с которой вещает президент. Маски явно спасают: иначе бы не удержались от зевков на камеру.

Путин переходит к теме Украины, но и здесь следует замыслу спичрайтеров. Он привычно подчеркивает, что внутриукраинский кризис далек от разрешения, что украинские власти при потворстве стран Запада не выполняют Нормандские договоренности[14]. А те поставляют Киеву летальное оружие и проводят военные маневры у российских границ. Путин перечисляет претензии, не меняя ровной тональности опытного докладчика.

К одержимости президента украинским вопросом российский правящий слой уже давно привык. Бюрократы и бизнесмены не питали иллюзий относительно того, что именно администрация президента и Федеральная служба безопасности стояли за сепаратистами в Донбассе, но, так как Кремль не требовал персонального вовлечения, проблемы Восточной Украины можно было не замечать.

На самом деле украинские «красные линии» Владимира Путина в 2021 году сдвинулись. Он долго с возрастающей тревогой и раздражением наблюдал, как Киев все теснее и теснее сближается с НАТО. За годы конфликта в Донбассе Украина, минуя формальный План действий по членству в НАТО, продолжала укреплять связи с США и другими странами альянса через военную помощь и поставки оружия, создание учебных центров (потенциальных баз в глазах российского президента), сотрудничество в разведывательной сфере, совместные учения и другие формы обеспечения безопасности. По мнению Путина, Украина превращалась в «авианосец НАТО» у российских границ даже без официального членства в альянсе.

Это делало конфликт в Донбассе, одной из целей которого было как раз предотвращение вступления Украины в НАТО, все менее значимым с геополитической точки зрения. Более того, даже гипотетическая реализация Минских соглашений вряд ли могла обеспечить России значительное влияние на политику безопасности Киева и его военные связи с НАТО. Путин то и дело напоминал о Минских соглашениях, но, похоже, они теряли свою ценность в его глазах.

Украинским вопросом занимались к тому моменту в России три разных ведомства, практически не пересекаясь друг с другом. Администрация президента отвечала за политическое руководство «ЛНР» и «ДНР». Вооруженными силами «рулили» военные через специальные подразделения и Главное разведывательное управление. Определенные задачи решала Федеральная служба безопасности. Они не просто не координировали свои действия друг с другом, но и подчас конкурировали за бюджеты, влияние в Москве и на местах. Федеральная и региональная бюрократия и бизнес предпочитали с «ЛНР» и «ДНР» никаких дел не иметь.

Сонная атмосфера коллегии МИД вдруг изменилась. «Партнеры наши очень своеобразные и так, как бы сказать помягче, поверхностно очень относятся ко всем нашим предостережениям и к разговорам о “красных линиях”, — Путин поднял глаза от листочков с текстом выступления, тон его голоса изменился и стал звучать напряженнее, живее и жестче: Мы хорошо помним, как происходило расширение НАТО на Восток… А в Румынии и Польше развернуты уже системы противоракетной обороны, которые легко могут быть использованы как ударные комплексы. Это вопрос нескольких минут, чтобы поменять программное обеспечение».

Присутствующие в зале навострили уши. Это был уже не рядовой доклад. Это уже явно выходило за рамки дежурного мероприятия. Путин начал говорить то, что явно задевало его за живое — без всякой бумажки.

Российский лидер театрально выдержал небольшую паузу, скривил губы в усмешке и не без удовольствия сообщил: «Тем не менее наши предупреждения последнего времени все-таки дают о себе знать и производят определенный эффект: известное напряжение там все-таки возникло. В этой связи два момента здесь вижу. Во-первых, нужно, чтобы это состояние у них сохранялось как можно дольше, чтобы им в голову не пришло устроить нам на наших западных рубежах какой-нибудь не нужный нам конфликт».

А во-вторых, продолжил президент, обращаясь уже к своему министру иностранных дел Сергею Лаврову, надо «добиваться предоставления России серьезных долгосрочных гарантий обеспечения нашей безопасности, <…> потому что так существовать и постоянно думать о том, что там завтра может произойти, Россия не может».

Лавров, кадровый дипломат, работающий главой МИД у Путина уже почти 20 лет, воспринял поручение начальника крайне серьезно. Ведь по сути Путин говорил о том, что текущее положение дел стало неприемлемым для России. Если раньше Москва сосредотачивалась на том, что ей следует делать, чтобы защитить себя, то теперь она сама будет нацеливаться на НАТО и пытаться активно влиять на поведение Запада — вот в чем был смысл речи главы государства.

Глаза президента погасли. Путин вернулся к дочитыванию речи, которую ему написали спичрайтеры, аудитория вернулась в анабиоз. Но ненадолго.

Спустя три дня после коллегии международное агентство Bloomberg со ссылкой на американскую разведку ошарашило российскую элиту (да и не только ее) сообщением о том, что Россия планирует полномасштабное вторжение в Украину[15]. Материал агентства пугал деталями: около 100 тактических батальонных групп, то есть почти 100 тысяч человек, половина из них уже на позициях, могут зайти в Украину с территории РФ, а также со стороны Крыма и союзной России Белоруссии.

Американские разведчики поделились этой информацией с партнерами по НАТО и с Украиной. Сам факт публикации планов в преддверии общения лидеров России и США был сигналом Путину: «Мы знаем, что ты замыслил, остановись!»

Это поначалу вызвало серьезное напряжение. Впрочем, гражданская часть элиты довольно быстро успокоилась, убедив себя, что данные американской разведки плюс-минус всего лишь подготовка общественного мнения перед встречей Путина и Байдена. «Воевать?! С Украиной? Ну если только вместе и против Запада», — шутил сотрудник аппарата правительства.

Да и виртуальная встреча[16] Путина и президента США Джо Байдена, которая состоялась 7 декабря, дала некоторый повод для оптимизма[17]. Путин открыто демонстрировал желание передать исполнение Минских соглашений от европейцев и украинцев к, по его мнению, старшему в комнате — американцам. Судя по ответам Байдена, США были отнюдь не против.

У Вашингтона имелись свои резоны: там стремились избежать войны в Европе — регионе, который стал зоной их ответственности и стратегических интересов после двух мировых и одной холодной войны. Новый вооруженный конфликт мог бы обернуться поражением их украинского партнера и вынудить США принять решительные меры против России. При этом ограниченные возможности военного ответа и недостаточная эффективность санкций вторично продемонстрировали бы слабость США за очень короткий срок: после вывода американских войск из Афганистана прошло всего лишь несколько месяцев. В такой ситуации для Вашингтона предпочтительнее было бы сосредоточиться на реализации Минских соглашений или разработке иных дипломатических механизмов.

Стало быть, полагали в Москве, общая точка по Украине найдена, еще не все потеряно и можно выдохнуть.

И впрямь: после видеоконференции Байден начал реализацию новой политики, которая фактически стала ответом на российские требования о предоставлении гарантий безопасности в условиях угрозы военного конфликта с Украиной. Байден договорился с Великобританией, Францией, Германией и Италией обсудить гарантии безопасности России в формате «5+1». В текущем контексте это можно было считать почти прорывом: впервые за 30 лет американцы согласились всерьез обсуждать гарантии безопасности для России.

Увы, энтузиазм вскоре угас. Реальные шансы на успех этой инициативы стали восприниматься как почти нулевые. И произошло это, прежде всего, из-за позиции Кремля.

В Москве преисполнились уверенности в том, что Байден не стремится к диалогу, направленному на разрешение озабоченностей России, а пытается умиротворить ее. В этой логике каждый шаг американской стороны казался Кремлю уходом от полноценного обсуждения: вместо поиска долгосрочных решений фокус смещался на ситуативные уступки, пусть даже на такие, которые еще недавно казались невозможными.

Тем более что, согласившись на диалог, США предъявили Кремлю набор «пряников и кнутов». К «пряникам», например, относились обязательства отказаться от военной помощи Киеву. Кроме того, членство Украины в НАТО должно было исчезнуть из повестки на ближайшие 10 лет; фокус требований смещался c ухода России из Донбасса на обязательства Киева по предоставлению «ЛНР» и «ДНР» особого статуса[18].

В качестве «кнута» США в случае срыва договоренностей грозились прекратить любые переговоры о гарантиях безопасности, увеличить военный контингент НАТО в Восточной Европе и ввести серьезные экономические санкции, включающие остановку газопровода Nord stream 2 и отключение крупнейших российских банков от международной системы обмена финансовыми сообщениями SWIFT[19]. Исключение из SWIFT фактически означает «бан» в глобальной финансовой системе. И чиновники, и банкиры, хоть и готовились к этому сценарию, в один голос считали его катастрофой, однако правящий слой оптимистично рассчитывал, что до этого не дойдет. Логика здесь была такая: миру нужны российские энергоносители, а значит, изолировать Москву не получится.

Кроме того, никто не верил в полномасштабную войну. В глазах российской элиты Москва и Вашингтон просто-напросто торговались на повышенных тонах.

Подход «кнута и пряника» с угрозами санкций и выборочным определением допустимых тем для обсуждения для Путина был неприемлемым, хотя в Кремле и радовались, что «принуждение к переговорам» сработало.

Главное отличие от предыдущих лет заключалось в изменении позиции Москвы. Если раньше ее действия объяснялись геополитической уязвимостью, то теперь Путин говорил с миром с ощущением уверенности, морального и исторического превосходства, демонстрировал готовность игнорировать нормы международного права. Российский президент все чаще упоминал, что мир изменился, а прежний статус-кво утратил легитимность.

«Международные институты и правила разрушены, традиционная дипломатия больше не работает, каждый действует по-своему, а публичные заявления и позиции потеряли свою ценность, поэтому Путин радикализовался и не готов на компромиссы», — говорил один из моих собеседников.

17 декабря 2021 года министерство иностранных дел России опубликовало два жестких документа с требованиями о предоставлении юридически обязывающих гарантий безопасности: двустороннего договора с США и многостороннего соглашения со странами НАТО. Это сильно смахивало на ультиматум. Так Москва демонстрировала разочарование ходом диалога с Вашингтоном: либо будут достигнуты значительные подвижки в вопросе гарантий безопасности, либо неизбежен военный конфликт.

Такой подход существенно сужал возможности для дипломатических маневров. Более того, сам факт, что Москва громко и публично заявляла о своем намерении обсуждать эти вопросы прежде всего с США, без Европы, делал их нереалистичными. Даже если бы односторонние переговоры между США и Россией по вопросам гарантий безопасности и произошли, их результаты бы никогда не приняли в европейских столицах.

Важно отметить, что никто в российском руководстве до конца не был осведомлен о намерениях и желаниях Путина: президент предпочитал держать свои планы при себе. Это создало проблему для вовлеченных в вопрос чиновников и дипломатов — они действовали без четкого тактического направления. Мерилом успеха была бы организация еще одной личной встречи двух президентов[20]: Путину ее очень хотелось.

В США же к российскому ультиматуму испытывали амбивалентное отношение, полагая, что частично требования Москвы можно и нужно обсуждать. С другой стороны, многочисленные российские войска на границе с Украиной и данные разведки указывали, что в Кремле уже всё решили, а дипломатические танцы нужны для отвода глаз. В результате ответ Вашингтона можно было свести к следующему: США готовы обсудить с Россией весь спектр вопросов, включая столь важные для Кремля неделимость безопасности (безопасность одного государства не должна обеспечиваться за счет безопасности другого), ракеты средней и малой дальности, в том числе пусковые установки, отказ от существенного размещения боевых сил НАТО в Восточной Европе и так далее[21].

Перед январской встречей представителей России и США в Женеве по гарантиям безопасности (туда поехали замглавы МИД Сергей Рябков и заместитель госсекретаря Уэнди Шерман) в здании МИД на Смоленской площади царило воодушевление: «Босс большой молодец… под дулом пистолета Босс заставил американцев положить на стол реально серьезные предложения. Это то, о чем мы просили американцев с последних лет Обамы». Однако довольно быстро все предложения США оказались в мусорной корзине. Лавров с подачи Кремля назвал их отпиской и потребовал железобетонных гарантий, что Украина и Грузия не вступят в НАТО, а от западных столиц — еще и письменных пояснений их понимания принципа неделимости безопасности.

В итоге диалога не получилось. Переговоры зашли в тупик. Прогресс казался возможным только в одном из двух случаев: либо Россия отказывается от максималистских требований, либо США удовлетворяют некоторые из них в той или иной форме. Дипломаты и чиновники внешнеполитического блока администрации президента намекали, что в случае неудачи Москва может пойти на некие военно-технические или даже военные меры.

Однако никаких приготовлений ни к войне, ни к специальной военной операции не ощущалось. Странно сейчас, после нескольких лет войны, вспоминать, что, несмотря на напряженную внешнюю повестку, повседневность выглядела обыденной.

Самое интересное, что, похоже, никто в Кремле действительно не хотел войны, даже Путин: планировался формат именно «специальной военной операции», ограниченной по времени и задействованным ресурсам. Недаром слово «война» употреблять официально запретили — только «СВО». Легалист Путин также прекрасно понимал юридические последствия настоящей войны — например, задействования конвенций по обращению с пленными, введение военного положения и так далее.

Это нежелание ярко показало знаменитое заседание Совбеза, предшествовавшее признанию «ДНР» и «ЛНР» и полномасштабному вторжению.

Не желал войны на самом деле ни секретарь Совета безопасности Николай Патрушев, записной антизападник, любивший клеймить заокеанского противника со страниц газеты «Аргументы и факты». Ни руководитель Службы внешней разведки Сергей Нарышкин. Ни третье лицо в государстве — спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко.

Так называемые «кремлевские ястребы», заставшие в молодости период холодной войны, хорошо понимали, какое огромное окно возможностей открывают дипломатические меры, особенно если умело сочетать их с гибридными методами работы. В самом деле, зачем нужны старые разведчики и дипломаты, если все вопросы можно решить боевой авиацией и точными артиллерийскими ударами?

Да, они не любили Америку. Но они признавали в ней сильного и достойного противника. «Кремлевские ястребы» располагали своими каналами связи с американскими партнерами, по которым они транслировали, что пространство для дипломатии еще совсем не исчерпано.

Заместитель главы администрации президента Дмитрий Козак, рожденный в Украине и ответственный за нее в АП, в страшном сне не мог представить горячую войну. Козак — давний и опытный соратник Путина, работавший еще в его избирательном штабе в 2000-е. Президент часто бросал его на различные участки, где требовались терпение, авторитет и бюрократическая смекалка. В разные годы Козак отвечал за Южный федеральный округ после двух чеченских войн, приводил в порядок коррумпированный строительный сектор, проводил административную реформу и реформу местного самоуправления. Из правительства он перешел в 2020 году в администрацию президента, где каждый день занимался сложной работой, которую сам описывал как «разгребание конюшен за своим предшественником», бывшим куратором Донбасса Владиславом Сурковым. Он имел и богатый опыт работы в постсоветских странах. Так, например, в июне 2019 года благодаря личному вмешательству Козака, которое было санкционировано Путиным, в Молдавии был быстро и бескровно отстранен от власти одиозный олигарх Владимир Плахотнюк[22].

На новом посту Козак пытался найти способ сделать так, чтобы интеграция «ЛНР» и «ДНР» в экономику РФ не походила на фактическое признание независимости двух территорий и отвечала букве и духу Минских соглашений. Его сверхзадачей было добиться существенного смягчения санкций, наложенных на Россию после 2014 года. Война же подразумевала их ужесточение, о чем открыто предупреждали Вашингтон, Лондон, Брюссель, Париж и Берлин.

Запрос на боевые действия мог бы возникнуть у представителей военно-промышленного комплекса (ВПК), которому война обеспечивает высокий спрос на продукцию, например у генерального директора, бессменного руководителя госкорпорации «Ростех» Сергея Чемезова и занимавшего тогда пост главы Минпромторга Дениса Мантурова — главных кураторов ВПК. Но и у них были свои мотивы ее не желать.

С момента создания «Ростеха» в 2007-м под этим брендом стали объединяться российские предприятия, производители вооружений и военной техники для внешнего и внутреннего рынка[23]. К 2022 году госкорпорация насчитывала более 800 научных и производственных объединений в 60 регионах страны. Предприятия «Ростеха» находились в разном состоянии — от процветающих до банкротов. С выполнением заказа Минобороны они справлялись, однако каждые три года требовалось списание долгов. Высокий спрос на продукцию ВПК гарантировал финансовое благополучие «Ростеха», так что у этой структуры мог бы возникнуть прямой интерес к войне.

Чемезов входил в ближний круг Путина еще с 1980-х, когда они вместе служили в резидентуре в ГДР. В следующем десятилетии он работал под руководством Путина в Управделами президента, занимая там пост главы отдела внешних экономических связей. С начала нулевых карьера Чемезова была связана с вопросами военно-технического сотрудничества и экспортом оружия. Среди бюрократов за ним закрепилась слава «смотрящего от Путина за военно-промышленным комплексом». По факту это означало, что Чемезов обладал рядом неформальных полномочий, связанных с работой ВПК, и возможностью напрямую общаться по этим вопросам с президентом.

Чемезов, конечно, желал бы увеличить спрос на продукцию предприятий ВПК, чему война бы способствовала. Но он понимал, что война неизбежно ухудшит ситуацию в экономике, что подорвет два ключевых направления работы «Ростеха», приносящие твердую валютную выручку: экспорт оружия и выпуск гражданской продукции.

Интересы «Ростеха» и, шире, всей российской промышленности в правительстве представлял министр Денис Мантуров, которому тоже война была ни к чему. Обладатель одного из самых больших состояний в российском кабмине[24] (в 2021 году он заработал более 700 миллионов рублей), Мантуров продвигался по карьерной лестнице благодаря двум качествам: близости к Чемезову и умению бодро и позитивно доложить Путину своим хриплым голосом об успехах даже там, где их, в общем-то, нет. Он не врал, но умел выделить именно те детали, которые нравились президенту и создавали благоприятную картину. «Совсем не Орджоникидзе», — говорили коллеги, иронично сравнивая отсутствие реальных успехов Мантурова с отцом советской военной промышленности и одним из главных руководителей индустриализации Григорием «Серго» Орджоникидзе. Гражданский человек, Мантуров совсем не хотел войны.