Что такое колониализм?

Стоит только прозвучать этому слову, как в сознании сразу же возникает масса образов. От пробковых шлемов британских офицеров в Индии конца XIX века до морионов конкистадоров, только начавших завоевывать Новый Свет. От Тринадцати колоний, ставших позднее Соединенными Штатами, до островов Тихого океана.

Но что с формальным определением? Большая Советская Энциклопедия дает следующее:

Колониализм – это политическое, экономическое и духовное порабощение стран господствующими классами эксплуататорских государств.

Все вроде бы верно – но ничего не объясняет. Во-первых, под подобную схему подпадают и ситуации, к колониализму традиционно не относимые. Скажем, ранняя эра диадохов на территории распавшейся империи Александра Великого – а ведь и политическое, и экономическое, и культурное порабощение греко-македонским элементом других народов там налицо. Возможно, суть здесь в слове «классы», которых, конечно, в Античности еще не было и быть не могло. Но что тогда такое колонии испанцев и португальцев в Америке, скажем, первого века после ее открытия Колумбом – года эдак до 1600? Неужели в лице пиренейских монархий мы имеем уже в XVI веке сложившиеся капиталистические страны? Едва ли. Не очень понятно в рамках подобного описания и что такое деколонизация, а также по каким причинам этот процесс начался. Как прежде господствующие классы эксплуатировали другие страны, так и далее могли делать то же самое (мало того, делали у себя дома в отношении собственного пролетариата).

Встречались автору, разумеется, и другие определения, не только из БСЭ, но почти все они или довольно пусты, или легко могут быть подвернуты критике. В одних акцент делается на насильственный характер включения колонии в состав государства, но так можно сказать о массе всевозможных завоеваний вообще. Где-то все строится на культурной, религиозной и этнической разности между жителями колонии и колонизаторами. Но у нас есть, допустим, империя монголов, где отличий между ними и, к примеру, населением включенной в состав Монгол улуса территорией Двуречья едва ли меньше, чем между жителями туманного Альбиона и Британской Индии. Однако же никто не говорит о монгольских колониях и тем паче колониализме. В иных определениях в центре внимания – экономическая составляющая, зависимость колоний от метрополии. Но нам известна масса древних и современных примеров, когда из-за неравномерности развития та или иная часть единого государства оказывается, как сейчас сказали бы, дотационной и жестко зависящей от центральной власти либо даже от другого региона. Возможны и ситуации, когда колонии вообще не приносят дохода, являются убыточными, как это было, скажем, в случае с большинством немецких владений на 1914 год. Одним словом, все как-то не вполне корректно, не до конца точно, а что всего хуже, не дает понимания сути явления. И тем более причин его кризиса.

Вообще, конечно, запутаться немудрено – колониализм за долгую свою историю и в исполнении разных стран и наций имел очень несходные формы и проявления. Иногда предельно жестокую, до зверства, эксплуатацию вроде Бельгийского Конго, а иногда весьма мягкие, как на Британской Мальте. Некоторые колонии завоевывались огнем и мечом в жесточайших схватках, как французский Алжир, а другие медленно и плавно превращались в таковые, опутываемые системой договоров, как многие княжества Британской Индии.

Но что же объединяет все эти столь различные примеры?

Колониализм есть всегда палка о двух концах, где на одном колония, а на другом – метрополия. А где кончается одно и начинается другое? Что вообще решающим образом их отличает? Колонии находятся где-то за морями, а метрополия – это территория первоначального расселения нации-колонизатора? Хорошо, допустим. Но если предположить, что этой дистанции в морских милях нет, а метрополия и колония территориально соприкасаются. Как тогда понять, где между ними граница, ведь государство-то одно? Очень просто – по различному юридическому статусу жителей.

Попробую, отталкиваясь от вышеизложенного, дать свое определение:

Колониализм – это юридически закрепленное и целенаправленно сохраняемое неравноправие различных составных частей одного и того же государства, дающее привилегированной метрополии заведомое преимущество над колониями и позволяющее ей таким образом организовать выгодные для себя центр-периферийные экономические отношения.

Ну а теперь настала пора пояснений.

Вернемся к примеру с монголами. Почему никто и никогда не пытался именовать их колониалистами? Ведь теоретически есть и насильственное инкорпорирование в свою империю очень отдаленных во всех отношениях от ее территориального и этнического ядра земель и народов, и жестокое подавление любых попыток избавиться от господства, и экономический гнет в виде дани, а также вообще достаточно болезненной для оседлых народов перестройки их хозяйственной жизни в интересах кочевников. Так в чем же дело? Очень просто – юридическая разница между подданными великого хана отсутствовала. Для всех один закон – Яса Чингисхана. Происхождение (кроме отношения к дому самого основателя империи – к чингизидам, ну и еще нескольким наиболее крупным и важным родам) первоначально не играло почти никакой роли: главное то, как хорошо, храбро и верно ты служишь – классический принцип универсальной монархии. Покоренным дозволялось сохранять свою собственную веру и обычаи – и не потому, что они такие тупые и не доросли до «нашей истинной веры и достойных традиций», а потому, что отсутствовала концепция культурного превосходства. Монголы не видели смысла и едва ли вообще понимали, как возможно выстраивать некую иерархию культур. Соответственно отсутствовали жесткие предубеждения против культурного обмена и межэтнических браков. Как следствие, на большей части территории империи в конечном счете завоеватели оказались ассимилированы завоеванными. Яркий пример здесь – Китай, где все произошло особенно быстро и полно.

Но хорошо, монголов было много меньше, нежели тех, кто попал под их руку. Возьмем завоевание Пиренейского полуострова Арабским халифатом. Государство, управляемое тогда из Дамаска, гораздо больше и населеннее, нежели королевство вестготов. Казалось бы, достаточно успешно покончить с вооруженным сопротивлением, а после можно эксплуатировать эту землю и обитающих на ней «неверных» как угодно. Однако и здесь мы не видим того главного, что лежит в основе колониальной политики, – юридическое разделение существует, но его границы завязаны исключительно на религии и легко преодолимы. Пока христианин – плати дополнительный налог. Перешел в ислам – сделался своим. Медленный и плавный процесс арабизации/берберизации был естественным и также не содержал в себе ноток шовинизма.

Вообще конечная цель завоевателя доколониальной эпохи – это максимально тесное включение приобретенной территории в систему власти империи, ее по возможности более полная унификация. Будь то сатрапии в Персии или провинции в Китае. В отношении ассимиляции политика могла разниться. Универсалистские державы особенно не стремились к этому, протонациональные государства предпринимали известные усилия к тому, чтобы новые подданные постепенно стали бы вести себя, говорить и придерживаться тех же верований, что и старые. Несколько особняком здесь, безусловно, стоит Рим, но о нем, с вашего позволения, как-нибудь в другой раз.

В случае же колониализма задача «превратить в себя» не только не стоит, но доктринально отвергается. Напротив, жители Бельгийского Конго ни в коем случае не должны сделаться черными фламандцами или валлонами, а аборигены Австралии никогда не будут иметь один социальный статус с белыми поселенцами – даже бывшими каторжниками.

Бельгийское Конго на 1914 год

В то же время о сознательном предоставлении покоренным свободы быть собой либо хотя бы равнодушию к их жизни тоже говорить не приходится. Есть миссионеры, которые дадут им понять, что их боги ложные. Есть учителя, которые дадут им образование, достаточное для того, чтобы взаимодействовать с техникой белых без фатальных для себя и окружающих последствий, но не более того. Где можно обойтись примитивным ручным трудом – он и останется. Колонизаторы должны и будут очень четко сознавать «неполноценность» своих подопечных – иначе система не сможет работать. Утилитаризм и идея своего религиозного/культурного/расового превосходства заставят смотреть сквозь пальцы на то, что у громадного числа людей отсутствуют всякие политические права, а это, в свою очередь, повлечет такую навязываемую неким, назовем его обобщенно «вице-королем», хозяйственную политику, которая задаст принципиально неравные условия конкуренции метрополии и колонии. Индийский ткач проиграет манчестерскому фабриканту не только потому, что будет сильно отставать от него с точки зрения технологии, но и потому, что самые условия их состязания будут выстроены так, чтобы одержать верх он не сумел. В свою очередь, чем больше таких вот побед, тем выше степень концентрации капитала в метрополии – и тем легче ему в дальнейшем уже даже и чисто экономическими методами одерживать новые. К началу XX века в Индии появились кадры, которые сумели бы сами, пусть и не сразу, с ошибками и сложностями, но организовать национальную систему производства. Да только кто бы им дал на это денег, а также убрал куда-нибудь занявшие положение монополистов британские концерны и тресты!

Мне могут возразить: о каких политических правах идет речь применительно к колониям абсолютных монархий, скажем Франции до Революции или той же Испании? Там и в метрополии-то их нет! Дело в том, что хотя, разумеется, гласной политики, партий и их борьбы, парламентаризма и прочего в указанных выше государствах действительно не было, но зато там существовали мощные и влиятельные придворные группировки знати, нередко достаточно могущественные, чтобы заставлять монарха отказаться от тех или иных его замыслов. В колониях, за исключением крайне редких случаев, дворянства не было. Титулатура местных правителей, даже если она формально и признавалась, реально не приравнивала их к европейским нобилям и в этот круг не вводила. Отсутствовали права и привилегии у городов. Самоуправление возникало только в белых переселенческих колониях, причем с немалым скрипом. Таким образом, и здесь мы видим ту же сущность, но несколько иную оболочку, скрывающую ее.

Именно в реальном определении колониализма кроется неустойчивость переселенческих колоний. Объяснить белым, почему черные, желтые или красные должны априори иметь меньшие права, чем они, было не слишком сложно. А вот втолковать человеку, у которого дед жил в метрополии и имел там политическое представительство, а его внук, переехавший в колонию, его не имеет, почему это так, оказывалось весьма непросто. Недовольство могло некоторое время оставаться неявным, подспудным. Пока неравноправие не затрагивало насущных интересов переселенца, с ним можно было мириться. Но стоило ему превратиться в фактор, который заставлял, скажем, бостонского торговца проигрывать в конкурентной борьбе плимутскому, а это неизбежно происходило по самому принципу построения колоний, как первому резко начинало хотеться устроить «чаепитие», оканчивающееся битьем посуды и отделением. Если, конечно, хватало силенок.

Отсюда же разница между колонией и доминионом. 1 июля 1867 года у созданной незадолго до того Конфедерации Канада появляется собственный парламент, состоящий из Палаты общин и Сената, а также свое правительство. Да, по-прежнему глава государства – ее величество королева Виктория, но правит она теперь Канадой почти теми же методами и в тех же правах, как Англией или Шотландией. Превосходство метрополии зиждется с этого времени исключительно на экономическом превалировании ее корпораций и капитала, которые, однако, конкурируют с местным ровно по тем же правилам, что и с новыми игроками на рынке на Альбионе. С годами это преимущество, как и большая разница в уровне жизни между Канадой и Англией (как между колонией и метрополией), стала сходить на нет. Возможен ли был иной, альтернативный вариант? Да. Но тогда Канада имела все шансы однажды пойти той же дорогой, что и Тринадцать колоний, ставших Соединенными Штатами.

Имеет смысл, исходя из того, что, помимо общего генерального принципа, лежало в его основе как явления в тот или иной период, разделить историю колониализма на четыре этапа. Первый период – с начала Великих географических открытий, прежде всего путешествий Колумба, и примерно до середины XVII столетия. Он может условно быть назван эпохой драгметаллов, или, еще проще, эрой разграбления. Как многие знают, выходец из Генуи Кристофоро Коломбо отправился в путь не столько за золотом, сколько за пряностями. Однако стоило только начаться конкисте, именно оно почти сразу стало ведущим мотивом для все новых и новых искателей удачи, устремившихся в Новый Свет. Почему? Все просто. Золото представляло собой, как тогда казалось, безусловную ценность, а главное – не требовало никаких вложений, кроме вложенной в руку пики либо мушкета. Ты мог быть последним голодранцем до отплытия и вернуться королем. Естественно, подобное удавалось не каждому, но все горячо об этом мечтали. Неизученность новых территорий в сочетании с реальной или кажущейся непрочностью положения завоевателей вели к тому, что чисто психологически лучшей стратегий казалось взять то, что плохо лежит, и как можно скорее дать ходу. Кроме того, в колониях пока еще практически негде тратить, только копить. Ранний колониализм есть своеобразный отхожий промысел, по итогам которого полученный хабар перевозится в Старый Свет и там проедается. Причем если сперва так действовали индивиды и их группы, то скоро настал черед государств.

Схематически принцип их достаточно простой и незатейливой политики можно изложить так: обнаружить имеющийся в колонии ценный ресурс, а затем приступить к его добыче и вывозу в возможно бо́льших масштабах. Это могло быть серебро, которое испанцы выкапывали на рудниках Потоси и других близлежащих городов и местечек в Андах, а затем переправляли в Европу на специально организованных Золотых (де факто серебряных) флотах. Или пряности, как у португальцев, занявших соответствующие архипелаги в Юго-Восточной Азии. Могло быть и нечто еще. Но модель – одна. Фактически этот извод колониализма еще недалеко ушел от типичного грабительского набега на соседа, каких было предостаточно в Средневековье, только очень уж затянувшегося. С точки зрения местных жителей, он был еще не так страшен, как то, что пришло на его место после, в следующую эпоху.

Разумеется, сперва были кровь и смерть, но у групп завоевателей, почти всегда немногочисленных, вроде отряда того же Эрнана Кортеса, отсутствовали как технические возможности, так и стремление организовывать массовое истребление людей. Затем начиналось изъятие ресурса. Грабеж? Да, безусловно. Но с точки зрения реалий жизни простого аборигена той же Америки было не столь существенно, лежит ли серебро Потоси в земле, в казне местного вождя или в сундуках на борту бороздящего океанские воды галеона. В еще большей степени это касается пряностей.

Для среднего европейца колонии в Эпоху разграбления остаются экзотикой. Влияние же настоящего прилива драгметаллов на экономику тех стран, в которые ввозились американские серебро и золото, было крайне неоднозначным, в большей степени даже отрицательным, так как вело к инфляции и препятствовало развитию производительных сил.

Стоит еще отметить, так сказать, для справки, что наша с вами Россия дошла самое большее до вышеописанной первой стадии колониализма с пушниной в виде ключевого ресурса. Да и то есть немало оговорок. А дальше все. Начиная с эпохи Петра и далее на протяжении всего периода существования Российской империи ее политической линией была строгая унификация при любой возможности. Даже там, где изначально статус новой инкорпорируемой территории определялся договоренностями с той или иной страной на международной арене (как правило, условиями мирного договора), что давало возможность создать столь важную в колониальном вопросе разницу в правах. Отечественное правительство, присоединяя новые земли, всегда поэтапно вело дело к их стандартизации и единству с остальной частью страны, создавало вполне обычные по своему месту в системе власти органы управления и в Закавказье, и в Средней Азии. Условным идеалом была Россия, целиком поделенная на губернии. Те немногие регионы, где их юридический статус длительное время существенно отличался от общепринятого, находились скорее в привилегированном положении, как Остзейские губернии или Великое княжество Финляндское. С известной натяжкой колонией можно назвать только Русскую Америку, да и то в основном из-за механизма управления ею через посредство Русско-американской коммерческой компании.

Следующая стадия колониализма, второй его период, может быть поименован Эрой плантаций. И вот это было, пожалуй, наиболее жестокое и страшное время для колонизированных народов по всему земному шару. Хронологически мы можем определить данную эпоху как 1630-е – 1840-е годы, т. е. примерно два столетия. Прежде интересы колониалистов были сосредоточены на уже имеющемся ресурсе, что почти не предполагало вложений, задействовало сравнительно скромное количество рабочей силы и не слишком мощно влияло как на жизнь аборигенов, так и на приток переселенцев. Теперь же центром всего стала земля. Громадные, никем не занятые пространства, да еще и с превосходным климатом обладали потрясающей ценностью для выходца из только недавно еще бывшей феодальной Европы, скованной массой древних прав и привилегий, в принципе уже давно поделенной. Никаких королевских угодий, герцогских лесов, общинных или чьих-либо еще прав – только право владельца, собственника. В свое время в Англии в эпоху огораживания, когда «овцы стали есть людей», половину страны пришлось ломать через колено, чтобы этого добиться, а здесь все сразу и даром. «Ничейная» земля – это подлинная свобода, гарантированное благосостояние, уверенность в будущем!

Новый свет предоставлял людям, готовым рисковать и вкладываться, уникальную возможность. Полновластно – отчасти даже в большей мере, чем какие-нибудь аристократы в Европе, распоряжаться огромными земельными владениями. Над графом или герцогом всегда стоит король, и в XVIII, тем более XIX веке его уже нельзя было игнорировать, ведь за ним – вся мощь государственного аппарата. Больше того. Ты сам в той или иной мере в него встроен и выполняешь определенные административные функции. Управление той или иной территорией налагает обязанности. Земля тесно связана со службой. Русский ли помещик, французский дореволюционный аристократ, испанский дон или немецкий риттер – не столь важно: всякий дворянин времен Старого порядка частично встроен в государственную систему. Разве только английские джентри в известной мере выбиваются из ряда.

Между тем крупный плантатор абсолютно свободен. Однако, как всегда, есть нюанс. Имя ему – рабочая сила. В Европе ее, в общем, хватает. В Новом свете ты можешь быть хозяином гигантского, потенциально чрезвычайно доходного, но пустого пространства. Постепенно прибывают все новые переселенцы, да только их мало, а главное – далеко не каждый хочет и на другом континенте, как раньше дома, вести жизнь крестьянина, тем более батрака. Все желают быть хозяевами. Хотят земли. Пусть сначала придется перебиваться с хлеба на воду, рисковать, идти в неизвестность, зато потом… Что же делать? Все просто – пахать будут те, у кого нет выбора. Каторжники и преступники, неоплатные должники и, конечно же, черные рабы.

Почему именно черные? Местные индейцы в Америке всегда слишком легко и охотно бежали. Неудивительно – это были их родные места, которые они знали. Для выходцев же с другого континента побег был в большинстве случаев равносилен смертному приговору. Плюс к тому негры, судя по всему заслуженно, считались более выносливыми. Именно в Эру плантаций организуется колоссального масштаба система международной работорговли. Бизнес этот оказался поистине дьявольски выгодным. Особенно не сам по себе, а как часть развивавшейся системы широкой международной морской торговли, в связке с тем самым сырьем, которое плантаторы производили на продажу, чтобы сбыть в Старом свете. Плантация – это почти всегда монокультура. Нередко вообще несъедобная, как, например, табак, или в принципе пригодная в пищу, но только после сложных, по сути уже промышленных, манипуляций с ней, как сахарный тростник. Потребить все выращенное у себя плантатор не мог, даже если бы того и желал. Так что суда с той стороны Атлантики в любом случае должны были приплыть и забрать табак, кофе или сахар. Но, разумеется, предпочитали они ходить к берегам Америки отнюдь не пустыми, а с выгодой. Возник так называемый «золотой треугольник» с тремя вершинами: первая – порты Португалии, Испании, Англии, Франции и Нидерландов, вторая – Гвинейский залив, третья – порты североамериканского Атлантического побережья и Карибского моря, реже – Бразилии.

Негры-рабы на хлопковой плантации

Причем к Африке европейские капитаны отправлялись тоже не порожняком. Здесь – принципиально важный и весьма сильно повлиявший на будущую историю Черного континента момент: только на раннем этапе на рабов устраивались вооруженные облавы. Очень скоро с учетом широкого спроса родилось и не менее обширное предложение. Африканцы сами стали отлавливать и сбывать своих соплеменников «за красные бусы». Свою роль сыграли и традиционные практики, связанные с бытованием пленных в межплеменных войнах, и влияние исламского Востока, где уже довольно давно существовал куда более скромный, но стабильный спрос на черных рабов, но вышло очень скверно. Если непрерывный вооруженный конфликт с работорговцами способствовал бы как военному и техническому развитию, так и национально-государственному строительству (для совместной обороны), то в реальности работорговля стала лишь фактором, дополнительно разобщающим Африку. И консервирующим в ней архаичные социально-экономические отношения. Появились целые племена, жившие в основном захватами живого товара. Элиты таких этносов всегда оказывались обеспеченными за европейский счет необходимыми предметами потребления – примитивными и дешевыми, но им как раз и не хватало самостоятельного развития, чтобы понять насколько.

Золотой треугольник

В итоге «треугольник» просуществовал в виде могучего потока до 1807 года, когда президент США Томас Джефферсон подписал закон о запрете работорговли, а затем практически полностью пресекся после запрета рабства в Британской империи в 1833 году, за соблюдением которого начал следить флот ее величества. Все 200 лет рабский труд существовал в первую очередь и именно в приложении к плантационному хозяйству. И за эти годы через систему «треугольника» прошло от 14 до 17 миллионов невольников. Условия их содержания на кораблях, равно как и дальнейшая жизнь по современным меркам были одной сплошной пыткой. Когда судно приходило за «живым товаром», агенты начинали договариваться с капитанами. Каждого раба демонстрировали отдельно. Капитаны заставляли негров двигать пальцами, руками, ногами и всем телом, чтобы удостовериться в отсутствии переломов. Даже зубы проверялись – если их не хватало, то за раба давали меньшую цену. Женщины до 25 лет, беременные или нет, стоили полную цену, а после теряли четверть стоимости. Когда сделки заканчивались, рабов начинали в лодках перевозить на корабли по 4–6 человек за один раз. На борту негров разделяли на три группы. Мужчин загружали в один отсек, женщин в другой, а детей оставляли на палубе. Везли рабов на кораблях, специально сконструированных, чтобы «напихать» в трюм побольше живого товара. Небольшие парусники того времени ухитрялись перевозить за один рейс по 200, 300, даже по 500 рабов. А на корабль водоизмещением в 120 тонн грузилось не менее 600 рабов. Как говорили сами работорговцы, «негр не должен занимать в трюме места больше, чем в гробу».

План-схема размещения рабов на британском судне, 1788 год

Один английский корабль выбросил в Атлантический океан 1302 живых раба, так как на борту оказалось мало еды. Помимо бесчеловечности самого этого акта, не может не потрясать цифра – как они все туда поместились?! По прибытии было не лучше. Средняя продолжительности жизни негра-раба на плантации составляла 7–10 лет. Неудивительно – при 17–18 часах работы в сутки.

Стоит отметить, что цветными дело ограничивалось только по той причине, что их было легче добыть. В тех случаях, когда для этого имелись правовые основания и фактическая возможность, плантационная система с удовольствием переваривала и белых. Так, в соответствии со специальной прокламацией короля Якова II английским поселенцам в Вест-Индии в 1625 году было продано в рабство 30 000 ирландских политических заключенных. Больше всего ирландцев попало на Антигуа и Монсеррат. Что касается последнего, в то время ирландские рабы составляли 70 % общей популяции острова. И это было только начало. Ирландцев и политических преступников обращали в рабов практически до начала XVIII столетия. Именно на этих вполне реальных практиках во многом строится завязка сюжета известного романа Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Будущего грозного пиратского капитана осудили и отправили в Новый Свет осенью 1685 года.

Следы от бичей на спине чёрного раба

Ирландия стала крупнейшим источником человеческого товара для английских бизнесменов. Собственно, пока «треугольник» еще не заработал в полную мощь, большинство первых рабов было белыми. С 1641 по 1652 английское правительство продало частным владельцам в Вест-Индию почти 300 000 ирландцев. И только за это десятилетие население Ирландии сократилось с 1,5 миллионов до 600 000 человек. Семьи разделяли, так как англичане не разрешали ирландским мужчинам брать с собой в Америку жен и детей. Одновременно в течение 1650-х более 100 000 ирландских детей 10–14 лет были отобраны у родителей и проданы в рабство в Вирджинию и Новую Англию. За это же десятилетие 52 000 ирландских мужчин и женщин были проданы в ту же Вирджинию и на Барбадос. Еще 30 000 ирландцев продали с аукционов в другие места.

Никогда прежде со времен Рима история человечества не знала столь масштабной и циничной практики выжимания до последней капли сил из человеческого материала и его дальнейшей утилизации. Круг так или иначе вовлеченных в работорговлю людей был огромен. Даже отдельные немецкие городские коммуны вскладчину нанимали и отправляли в дело специальные корабли. В тех случаях, когда рабы по тем или иным причинам не могли решить проблему (скажем, массовый завоз их на территорию Австралии был малорентабельным из-за большого расстояния по океану, в том числе пролегающему через зоны рискованного судоходства – т. н. «ревущие 40-е»), а местное население невозможно было включить в хозяйственный цикл плантации – они нещадно истреблялись. Алан Мурхэд так описывал фатальные изменения, которые постигли Австралию:

Даже в XIX веке под влиянием прежнего опыта можно было видеть вот такие картинки, где ирландцы приравнивались к неграм. Исторически их для этого выводили из… потомков карфагенских мореплавателей!

В Сиднее дикие племена были заморены. В Тасмании они были поголовно истреблены… поселенцами… и каторжниками… все они жаждали получить землю, и никто из них не собирался позволить «черным» препятствовать этому.

Конкретно в Тасмании дело было так. Усиление колонизации острова привело к обострению отношений между чужеземцами и коренным населением, которое все больше страдало от нехватки земель для охоты, использовавшихся колонистами под сельскохозяйственные угодья, а также, как следствие, еды. Поскольку тасманийцы не могли ответить на притеснения и убийства со стороны белых поселенцев силой и оружием, чаще всего они прибегали к тактике нападения на отдельных лиц или небольшие группы людей. К концу 1820-х годов конфликт получил название «Черная война». В ноябре 1828 года колонизаторам было официально разрешено истреблять тасманийцев, а еще через какое-то время за каждого убитого стало выдаваться вознаграждение. И здесь очень важно понимать, что это не было некоей целенаправленной государственной политикой, вроде окончательного решения еврейского вопроса нацистами. Нет. Это не лейтенант-губернатор Тасмании сверху спустил как приказ «уничтожайте аборигенов!», и тем более никто никогда не направлял подобных распоряжений из Лондона. Наоборот – это непрерывная инициатива снизу вынуждала власти как-то регулировать и регламентировать уже начавшийся процесс, чтобы избежать полного хаоса. И неизвестно еще, что хуже – гитлеровский вариант, где львиную долю населения стремились оградить от информации о наиболее ужасных вещах, творимых в концлагерях, и тем более не привлекали широкие массы рядовых граждан к участию в процессе истребления, или вот такая «Черная война». Осенью 1830-го было принято решение изолировать коренных островитян в юго-восточной части Тасмании, для чего всем годным колонистам мужского пола (около 2000 человек) приказали образовать живую цепь из людей. Двигаясь на юг в течение шести недель, она постепенно загоняла тасманийцев, подобно скоту. В итоге аборигенов Тасмании вытеснили на два небольших полуострова в ее юго-восточной части. С 1831 по 1835 год большую часть выживших тасманийцев (около 200 человек) переселили на остров Флиндерс в Бассовом проливе. К концу 1860-х они вымерли практически целиком. Очень похоже складывалась и судьба многих индейских племен в Северной Америке, а в Аргентине с некоторой задержкой – в 1870–1880-е в ходе так называемого Завоевания пустыни.

Плантационное хозяйство и морская торговля в конце XVII и XVIII столетии играли уже очень большую роль в экономике некоторых европейских государств. Для Британии они стали одним из важнейших источников первоначального накопления капитала, который далее был пущен в ход во время Промышленной революции. Которая, в свою очередь, запустила механизм, окончательно и бесповоротно преобразовавший колониализм в его третью, империалистическую ипостась. За точку отсчета для этой новой эры можно взять 1850-е годы. Важным рубежом здесь служит Восстание сипаев в Индии и последовавшее за ним преобразование системы власти Ост-Индской компании в государственное правление короны. Продолжалась же эта эпоха до начала деколонизации, т. е. до периода Второй мировой войны – первой половины 1960-х. На Империалистическом этапе важнейшую роль играет тот факт, что громадные пространства колоний можно полностью или частично закрыть при помощи таможенных тарифов либо иной системой запретов от промышленной продукции конкурирующих держав. Производство, сконцентрированное в метрополии с ее технологиями и финансами в самом центре притяжения ресурсов громадной империи, получает возможность стремительно и мощно расширяться без риска столкнуться с кризисом сбыта. Но, чтобы это было реальностью, необходимо довести до минимально приемлемого уровня покупательную способность колониального населения. Голозадый пигмей и заморенный голодом индус не смогут себе позволить, скажем, фонограф или пишущую машинку. Да и не очень поймут, зачем им вообще нечто подобное иметь. Все это приводит к тому, что первый и единственный раз в своей истории колониализм начинает не только брать. Он дает ограниченное, но европейское и вполне современное образование. Небольшому кругу людей, однако это все равно куда лучше, чем все, что у них когда-либо было. Он строит инфраструктуру. Не от некоей абстрактной щедрости и желания облагодетельствовать. Но, чтобы использовать массу разнообразных сырьевых ресурсов полноценно, а не на уровне XVI столетия, их нужно как-то да транспортировать. А возможно, и перерабатывать, превращать на месте в полуфабрикаты и заготовки.

Вместо рабов на громадных монокультурных плантациях трудятся теперь наемные работники. Они же превалируют и в других местах, повсюду, ведь переселенческий поток опять начинает снижаться. Свободной земли теперь не так много и в колониях, а главное, начинающий с нуля бедный фермер неизбежно прогорит в конкуренции с крупными фирмами и предприятиями с акционированным капиталом. В метрополиях помаленьку начинается процесс демографической революции, а новая волна урбанизации абсорбирует «лишнее» население сел и местечек не хуже колоний. Между тем там необходимы рабочие руки. Пускай и местные, лишь бы только такие, которые не испортят, сознательно или бессознательно, ценную технику. А значит, на смену рабам и «дикарям» приходит цивилизованная жизнь окультуренных по европейской мерке работников. Они не равны, разумеется, своим собратьям в метрополии (да и не чувствуют те и другие себя собратьями), но черты сходства уже есть.

Конечно, процесс шел неравномерно и не везде, однако две крупнейшие колониальные империи – Британская и Французская следовали по этому пути достаточно уверенно. Колониализм и в конце XIX века оставался явлением во многом уродливым, но, как уже говорилось, не без положительных черт. Каковы бы ни были их мотивы, колонизаторы возводили мосты, укладывали рельсы и шпалы железных дорог, организовывали борьбу с эпидемиями и отстреливали опасных хищников. Появились даже люди вполне альтруистических побуждений в духе «Бремени белых» Киплинга или, по крайней мере, воображавшие себя такими. А главное, теперь уже слишком много времени прошло с того момента, когда народы, подпавшие под колониальную зависимость, утратили самостоятельность. У них отсутствовала национальная элита, а новая воспитывалась исключительно благодаря тем возможностям, которые давала метрополия. Что еще важнее, был полностью утрачен тот путь самостоятельного развития (пусть даже и примитивного), по которому могла бы двигаться их дальнейшая эволюция. В системах своих колониальных империй эти народы и их территории имели пусть и подчиненный, зависимый от метрополии, но устойчивый статус. Им обеспечивалась оборона и, как следствие, продолжительный мир. Долгие годы существовавшие на местном уровне конфликты теряли свою актуальность перед лицом могучей, стоящей превыше них силы.

Некогда автору этой книги довелось читать труд этнографа Причарда, исследовавшего в 50-х годах прошлого века племена нуэров и динка в Южном Судане. Так вот, слово «враг» в языке одного этноса звучало как название другого. Сотни лет в ходе военных набегов занимавшиеся по преимуществу скотоводством племена угоняли друг у друга коров и женщин, пока не пришли британцы с винтовками и после восстания Махди 1881–1899 гг. не разрушили окончательно эту «идиллию». Динка с нуэрами даже устраивали депутации с просьбой дозволить им, при сохранении полной лояльности к белым господам, как и прежде, сражаться друг с другом. Но, конечно, получили отказ. Подобного было полно и в Африке, и в Азии. Исчезни вдруг белые – и все это могло вновь вспыхнуть синим пламенем (что в итоге во многом и произошло). В условном 1900-м году для того, чтобы произошел некий пограничный конфликт на порубежье Уганды и Танзании, требовалась санкция Лондона и Берлина, которые, разумеется, не позволили бы возникнуть риску войны между двумя великими государствами из-за такой ерунды, как принадлежность какого-нибудь африканского пастбища. 90 лет спустя группы вооруженных людей будут ходить через эти границы туда и сюда. Сражаться. Убивать. Грабить. Причем порой это даже будут люди, не относящиеся как этнически, так и политически ни к Уганде, ни к Танзании, а являющиеся выходцами с территории Руанды. И планете окажется на все происходящее решительно и глубоко наплевать.

В колониальной системе и поделенном мире, где та или иная держава понемногу осваивала громадное пространство, которое выгрызла себе за предыдущее, более бурное время, были стабильность и пусть и не самое стремительное, но поступательное развитие даже захолустных регионов. Иными словами, то, что мы сейчас, по крайней мере на уровне заявлений официальных лиц, считаем едва ли не главными ценностями.

Занятно, что условия жизни в колониях были тем хуже и тяжелее, чем меньшую экономическую и политическую величину являла собой метрополия. И соответственно, по этой причине пыталась упрочить свой статус за счет особенно интенсивной их эксплуатации. Голландские колонии и особенно Бельгийское Конго были, пожалуй, худшими местами для жизни на свете в период 1880–1900-х. Число обитателей так называемого Свободного государства Конго по преимуществу из-за чудовищных условий труда упало с почти 30 миллионов в 1884-м (одна из самых населенных частей Африки) до 15 миллионов в 1915-м – настоящий геноцид, не уступающий по масштабам Холокосту. Причем опять же происходивший не в рамках программы сознательного истребления, а как бы попутно решению экономических задач.

Жители Свободного государства Конго с отрубленными за недостаточные нормы выработки руками

С другой стороны, население Французского Алжира с 1885 года до 1930 увеличилось более чем втрое – с 3 до 9 с лишним миллионов. Чрезвычайно существенно изменился в лучшую сторону и уровень жизни. Если в начале XIX столетия алжирец – это или перемещающийся по самой большой в мире пустыне бедный кочевник, или живущий морем пират, рыбак, либо мелкий торговец, то к началу XX века в колонии появляется мощная городская прослойка, в том числе образованная. Наконец существенная часть так называемых пье-нуар – франкоалжирцев в действительности была выходцами из смешанных семей. И вот они уже жили в равных правах и даже в практически одинаковых материальных условиях по сравнению с населением исторической, европейской Франции.

Порка провинившегося

Любопытно, что к вооруженным выступлениям в этот период были склонны наименее развитые из числа этносов, оказавшихся в рамках той или иной колониальной империи. У британцев во второй половине XIX века восстает не Индия или какая-нибудь из белых переселенческих колоний, а Судан. У немцев в начале XX века бунт подняли гереро и готтентоты – жители Намибии, одной из наиболее архаичных до появления колонизаторов частей Черного континента. Народы хотели не столько политической независимости, сколько равноправия и равного благосостояния (сейчас мы неплохо можем видеть ту же психологию на примере накатывающих на развитые страны в том числе из их бывших колоний волн беженцев). Махатма Ганди не поднимал на вооруженную борьбу своих соплеменников в родном Порбандаре в Бомбейском президентстве, а отстаивал интересы индийских рабочих в Южной Африке.

Если в начале и даже середине XIX столетия мобильность в рамках колониальных империй была доступна только белым (если, конечно, не считать насильственных перемещений), то теперь времена менялись. 43 % населения даже современной Республики Гайана, а прежде – Британской Гвианы, расположенной в северной части Южной Америки, составляют люди индийского происхождения. И их предки – это уже не рабы, а вольнонаемные рабочие-контрактники. Стали появляться такие города, как Сингапур, где население имело вообще самое разное происхождение и запускался процесс «плавильного котла», а прежние границы и рамки, казавшиеся абсолютно незыблемыми еще лет за 50 до того, стирались. К слову, в том же Сингапуре уже в 1879 году появилась, скажем, городская телефонная служба. Для сравнения: первые телефонные компании заработали в Москве и Петербурге практически одновременно в июле 1882-го.

Каким стал бы мир, если бы процесс развития колониализма и дальше шел эволюционным путем без существенных потрясений? Очень сложно сказать – масса факторов и возможностей. Понятно, что до полного равноправия колоний и метрополии дело дойти не могло – иначе подрывается корневое условие и сущность явления вообще. Но постепенное «смягчение нравов» и повышение уровня жизни – это реальный, а главное, пожалуй, лучший вариант, чем то, что большинство бывших зависимых территорий действительно получило в дальнейшем после периода мировых войн. Колонии находились со своей метрополией и Европой в целом не только в общем экономическом, но и едином информационном пространстве. Так, к началу XX века наиболее вопиющие примеры произвола колониальных администраций уже активно бичуются прессой и общественными активистами. Видную роль тут играли довольно мощные в то время социал-демократические силы и партии. Вспомним Бельгийское Конго – ситуация там начала понемногу нормализовываться только после того, как к ней было привлечено внимание общественности Старого Света. Отметился здесь Джозеф Конрад с его повестью «Сердце тьмы» (1899). Затем в 1904 году был выпущен доклад дипломата Роджера Кейсмента, являвшегося тогда британским консулом в Боме, и началась работа основанного им Общества по проведению реформ в Конго во главе с журналистом Эдмундом Дином Морелом. Кампанию поддерживали такие знаменитые писатели, как Анатоль Франс, Артур Конан Дойль и Марк Твен. Последний написал сатирический памфлет «Монолог короля Леопольда в защиту его владычества». В свою очередь, Конан Дойль, создавший книгу «Преступления в Конго», был вполне себе сторонником колониализма, пусть и не таким ярко выраженным, как, например, Редьярд Киплинг. И дело сдвинулось… Сейчас по отношению к тому же Йемену проявляется существенно большее равнодушие.

Однако у сложившейся системы имелись очень мощные враги – и в первую очередь это были отнюдь не покоренные народы, а, напротив, мощнейшие из государств, которые по тем или иным причинам оказались в период раздела мира в числе опоздавших. Главным образом речь идет о Германии и США. Но вот подходы у них были разными. Немцы, отбросив идеи Бисмарка в период так называемой Вельтполитик, стремились перекроить карту в свою пользу. Имеющиеся колонии становились базами для дальнейшего рывка, пусть пока и не особенно выгодными. Вернее, так могло бы быть по мысли ряда военных и политических деятелей Кайзеррейха – не всех, а главное, так и не реализовавших вполне свою программу до начала Великой войны. Стоит в нескольких словах обрисовать и политическую линию самого знаменитого канцлера в истории Германии по колониальному вопросу. Бисмарк считал, что ключевая задача для немцев – сохранение своего новосозданного государства в центре Европы, а это в первую очередь означает недопущение сплочения против него нескольких сильных противников. Главным образом – Франции и России, дабы избежать войны на два фронта с мощными сухопутными армиями. Но также и Британии. Противостояние с Альбионом в экономической сфере было неизбежным – Германия стремительно развертывала одну из самых мощных индустрий в мире и начинала могучее наступление на позиции «мастерской мира» (в том числе даже на ее собственный внутренний рынок). В этих условиях дополнительно злить Лондон напряжением в колониях, на морях, а также неизбежной в этой ситуации гонкой флотов было едва ли разумно. Что до хозяйственного состязания, то Бисмарк, да и не только он, рассчитывал, что в чистой конкурентной борьбе немецкая продукция окажется достаточно привлекательной, чтобы пробиться через любые барьеры на самые широкие рынки сбыта. В том числе и в колониях других государств. И какое-то время эта стратегия работала.

Карикатура 1884 года – Бисмарк счастлив и доволен, пока остальные державы Европы заняты «там внизу»

Так или иначе, ни у одного политического деятеля в Берлине никогда не было планов полного сноса колониальной системы как таковой. Иное дело – Вашингтон. США к началу XX века стали крупнейшей экономикой планеты. И в то же время обладали крайне скромным военным потенциалом. Испано-американская война показала как то, что Соединенные Штаты, в принципе, способны его нарастить, так и то, что прямой конфликт с перворазрядными европейскими армиями звездно-полосатым пока не по силам. А аппетиты Вашингтона в начале XX века были огромны. Говоря кратко, на примере стран Центральной и частично Южной Америки ими тогда обкатывалась новая модель эксплуатации. Более эффективная и циничная, чем существовавший в то время колониализм. В общем и целом это было то, что теперь именуется неоколониализмом. Фактическая зависимость при формальной свободе. Мы рассмотрим неоколониализм подробнее в следующих главах и особенно заключении. Здесь будет достаточно отметить, что сочетанием военных и экономических интервенций, а также финансовых инструментов Вашингтон смог к началу 1910-х в существенной мере подчинить себе весь обширный Латиноамериканский регион, исключая, быть может, только крупнейшие и наиболее отдаленные его страны (Аргентина, Чили, Бразилия и некоторые другие). Но этого стремительно растущей экономике США было недостаточно.

Роль и место Соединенных Штатов в Первой мировой войне как крупнейшего кредитора и торговца оружием общеизвестна. Равно как и положение, которое США сумели занять по ее итогам. Применительно к рассматриваемой здесь теме я бы заострил внимание на двух основных моментах. Первый – 14 пунктов президента Вудро Вильсона. Две из трех его статей, идущих первыми в списке, посвящены вопросам расширения и гарантий свободной торговли в мировом масштабе:

2) Абсолютная свобода судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и военное время, кроме случаев, когда некоторые моря будут частью или полностью закрыты в международном порядке для исполнения международных договоров.

3) Устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли всех наций, стоящих за мир и объединяющих свои усилия к поддержанию такового.

Фактически в этих двух позициях – программа США в отношении колониальной системы и предтеча деколонизации. Если в колонию в практически равных с метрополией правах может прийти некий могучий внешний экономический игрок, то она в существенной мере теряет свой хозяйственный смысл. Расходы по обороне, инфраструктурному строительству и так далее несет государство – владелец колонии, а выгоды от гарантированного сбыта товаров им теряются.

Вторым значительным шагом явилось создание – также с подачи Вильсона – Лиги Наций, появление в рамках этой структуры подмандатных территорий. Безусловно, фактически переход немецких колоний под юрисдикцию по преимуществу Лондона и Парижа, равно как и раздел ими бывших османских владений, был по сути своей, территориальной контрибуцией с побежденных. Однако формулировка мандата Лиги юридически превращала их в некое условное держание. На подмандатной территории, например, запрещалось строительство военных баз и укреплений, создание армии из коренного населения. А главное – само существование Лиги подспудно начало подводить под ту же схему и все колонии вообще: вы управляете не безусловно, а потому, что вам это доверено либо вы достигли согласия с управляемыми. При подготовке Вашингтонской конференции по морским вооружениям 1921–1922 годов США настояли на том, чтобы доминионы Британии были представлены отдельными делегациями, хотя Королевский флот находится под единым командованием и практически целиком строится на верфях Альбиона, так что с практической точки зрения вполне хватило бы и одной, общей. Никакой иной задачи, кроме подчеркивания самостоятельно-государственного статуса колоний, у подобных действий не имелось. В состав Лиги наций в качестве отдельного члена входят не только доминионы, но и Британская Индия, хотя у нее нет своего парламента или правительства, а управляется она назначаемым из Лондона генерал-губернатором с титулом вице-короля.

Еще важнее было то, что в документах Версальского и Севрского мирных договоров в отношении поляков и армян соответственно был введен принцип права наций на самоопределение. Здесь необходимо понимать одну тонкость. Де факто понимание того, что сформировавшаяся нация может (или даже обязана) бороться за свое независимое существование, было вполне распространено и раньше. Оно являлось общепринятым практически весь XIX век. Начиная от борьбы за независимость Греции, которой сопереживала почти вся просвещенная Европа, продолжая итальянским Рисорджименто, восстаниями сербов и болгар перед началом освободившей их Русско-турецкой войны – везде действия национальных лидеров сражающихся народов воспринимались с пониманием. В ходе уже упомянутой войны 1877–1878 годов британским политическим элитам потребовалось немало усилий для того, чтобы сломить первоначально сочувственное отношение масс к болгарам и подменить его антирусской истерией, завязанной на вопросе о Проливах.

По мере того как окончательно устарели и сошли с исторической сцены идеи легитимизма, национализм, в том числе и право нации на свободное существование, стали идейным мейнстримом Европы. Теперь речь шла о принципиально иной вещи. Если прежде право нации на самоопределение действительно было лишь ее правом добиваться для себя свободы в борьбе с угнетателем, то теперь оно превращалось в право международное, законный повод для вмешательства третьей стороны во внутреннюю политику другой. Иными словами, появилась возможность заявлять: «Эй, а народ такой-то у вас притесняется! Незамедлительно примите меры, иначе…» Реальных прецедентов подобной трактовки и политики в 1920–1930-е гг. мы не видим, но генеральная линия США была именно такова. Международное право, межгосударственные договоренности, всемирные организации – все это должно было умалить, а лучше вообще уничтожить концепцию суверенного контроля державы над территорией как таковую. В пространстве размытых границ мог широко и вольно перемещаться капитал, а экономический отрыв Соединенных Штатов от конкурентов на начало 1920-х казался достаточным для того, чтобы завоевать в открытом противоборстве не то что любой рынок, а практически все крупные рынки вообще.

Жестко и последовательно не поощряется возникновение новых колоний. Если до Первой мировой войны кризисная ситуация возникала лишь в случае, если несколько игроков не могли поделить ту или иную область (как, например, Марокко), то теперь сама попытка колониального захвата была поводом для международного разбирательства. Да, в итоге ни в Маньчжурии, ни в Эфиопии обратить вспять процесс их завоевания японцами и итальянцами соответственно так и не удалось, но показателен сам принцип.

Проводил выраженную антиколониальную политику и Советский Союз. О роли СССР в деколонизации, конечно, следует говорить особо. Но важно понимать – эта политика возникла только после отхода от идей мировой революции, которая должна была грянуть отнюдь не в колониях, но в промышленно развитых и имеющих мощный рабочий класс метрополиях, где единственно и вызрели социально-экономические условия для перехода к социализму. Ставшая важнейшим пунктом в идеологии Советского Союза идея антиколониализма не является частью классической марксистской парадигмы. Маркс вообще едва ли мог бы приветствовать появление на карте мира большого числа новых государств, где к тому же промышленный пролетариат либо вообще отсутствует, либо стремительно люмпенизируется без инженерно-технических кадров, ранее поставляемых метрополией. Бесклассовое общество без границ и в масштабах целого человечества – вот идеал. На пути же к нему скорее стоит стремиться если не к объединению пролетариев всех стран, то уж точно не к их дополнительному разделению. Борьба за равноправие как часть классовой борьбы – безусловно, да. А вот ее национально-освободительный аспект – это уже по большей части плод теоретический работы русских продолжателей Маркса. Собственно, европейская социал-демократия долгое время относилась к колониям и деколонизации неоднозначно. В рамках колониальных империй, пусть и в неравноправном статусе, народы и территории инкорпорированы в капиталистическую систему. Без них же вполне может произойти откат к более примитивным способам социально-экономической организации. Либо – повторное попадание в орбиту капитализма в том же статусе, но тогда к чему весь сыр-бор?

В 1920-е годы для Советского Союза антиколониализм есть скорее средство косвенного давления и ослабления своих внешнеполитических, а потенциально и военных противников вроде той же Великобритании. Да и материальные ресурсы СССР были достаточно ограничены. А в 1930-х слишком много важных событий начинает происходить в Европе и Китае, чтобы дипломатия Страны Советов, а равно и Коминтерн, могла уделять должное внимание Африке или южной Азии.

В 1935–1936 годах Италия «в старом стиле» завоевала Эфиопию – одну из последних независимых стран Черного континента. Япония вела де-факто колониальную политику в китайской Маньчжурии. Даже в Польше с 1930 года функционировала «Морская и колониальная лига», требовавшая от международного сообщества передать под управление поляков заморские территории. Например, Мозамбик или Мадагаскар. Могло показаться, что, выдержав удар, колониальная система успешно адаптировалась к вызовам времени и останется незыблемым монолитом.

Все изменила Вторая мировая война…