Что ж, все когда-нибудь подходит к концу – завершается и наша книга, посвященная битвам Черного континента. Мы проследили за разными стадиями процесса деколонизации, стараясь брать особенно характерные эпизоды: от времен войн за освобождение и независимость, когда, казалось, так прочно владевшие Африкой белые метрополии оказались вынуждены уйти, через холодную войну – период господства сверхдержав и возглавляемых ими блоков, к конфликтам, полностью вызревшим уже на почве суверенных государств с минимальным внешним вмешательством. Плавно переместились из XX в XXI век.

Однако осталось еще кое-что. Мы начинали книгу с попытки дать краткий анализ колониализму как явлению. Вывести из этой основы предпосылки дальнейших событий, причем не только африканских. Причины деколонизации. А теперь, в заключении, автор хотел бы так же сжато рассмотреть неоколониализм. Что он собой представляет? Чем был порожден? И какими чреват последствиями?

Возможно, у кого-то из тех, кто следил за перипетиями Первой и особенно Второй Конголезских войн, возник вопрос: да, запутанная масса альянсов и контральянсов, группировок, находящихся под чьим-то патронажем или уходящих в отрыв и самостоятельное плавание, руандийско-угандийский союз против блока с участием Анголы и Зимбабве – все это прекрасно, очень интересно, просто «Игра престолов» «по-черному», но где же международное сообщество? Где великие державы? Где США, вечно вмешивающиеся во все, что только можно? Почему не пресекают или уж хотя бы не направляют негласно всю эту осовремененную африканскую версию Тридцатилетней войны? Гибнет чертова прорва народу… Ну, хорошо. Допустим, мы все уже большие мальчики и девочки, а потому знаем, что международная политика – штука довольно циничная. Пять миллионов негров умерло, говорите? Искренне соболезнуем… Но ведь Конго, как неоднократно подчеркивалось, государство – хотя и с нищим населением, но весьма богатыми недрами. Ресурсы! И это не только скучноватая медь, но также романтичные алмазы, грозный уран, высокотехнологичный постмодернист тантал. Где интересанты?

Частично объяснения можно было найти непосредственно в тексте соответствующих глав: все участники войны, чтобы ее финансировать, с большим рвением экспортировали сырье – как легально, так и контрабандой. Соответственно, несмотря на бои, объемы поставок на мировой рынок остались практически неизменными. Но это – не все. Более важен факт, с которого мы и начнем наш анализ: стратегически для тех же Соединенных Штатов не было никакой разницы, кто из противоборствующих сторон одержит победу. Любая конголезская власть с неизбежностью заняла бы ту же нишу в мировой экономической и политической системе, что и ее предшественница. Так скажем, в глубокой… периферии. Мобуту, старший или младший Кабила, кто-то еще: все они по-прежнему вывозили бы природные богатства Конго примерно теми же способами – и за тот же либо даже более низкий прайс.

Почему так? И к слову, это ведь не одних лишь конголезцев касается. Примеров такого рода можно привести довольно много. Вопрос не праздный, мы еще непременно к нему вернемся.

А пока – вспомним в общих чертах, как эволюционировал, собственно, колониализм как таковой, а также какое определение мы ему в свое время дали. С точки зрения автора этих строк, колониализм – это юридически закрепленное и целенаправленно сохраняемое неравноправие различных составных частей одного и того же государства, дающее привилегированной метрополии заведомое преимущество над колониями и позволяющее ей таким образом организовать выгодные для себя центр-периферийные экономические отношения. Как это и должно быть в правильно построенных определениях, мы можем брать ту или иную часть формулировки и раскрывать на ее основе какую-то существенную сторону явления. Возьмем здесь следующее словосочетание «одного и того же государства». Колония находится в политическом единстве с метрополией. Они – разное внутренне, но все-таки целое. Так? Попробуем отыскать контрпример. Были ли колонии, которые в состав державы метрополии не входили? Возможно ли подобное?

Первой по хронологии у нас идет грабительская, вывозная форма колониализма. Упрощая до понятного всем образа, галеоны с серебром. Метрополия еще практически не пытается организовывать на зависимой территории производящего хозяйства – максимум что-то добывать: выкапывать, спиливать, собирать уже имеющееся, отлавливать какую-нибудь живность. Можно ли делать подобное на территории, вам не принадлежащей? Да, безусловно. И с древнейших времен люди занимались этим – грабили противника, или просто кто под горячую руку попадется в военных походах. Но вот примеров, когда такого рода отношения становились регулярными, превращались в институт, – крайне мало. Если вы раз за разом захватываете некую область и вывозите оттуда все ценное, то очень скоро там станет просто нечего брать. Либо побежденные дойдут до такого предела отчаяния, когда урон от оказываемого ими сопротивления не окупится трофеями или контрибуцией. Наконец, бывшая весь период Античности и Средневековья, а также в раннее Новое время основной ценностью земля манит и зовет интегрировать покоренную территорию в себя. А новые наделы – лучшая награда для вождей-триумфаторов и солдат-ветеранов.

Пожалуй, регулярно повторяющийся системный грабеж существовал только в рамках взаимоотношений отношениях оседлых государств с кочевыми. Не уходя в сложную и обширную тему взаимодействия этих крайне непохожих миров – двух глобальных ветвей человеческой цивилизации, скажем: отличия все-таки слишком велики. Мы не можем объявить отношения между какими-нибудь тюрками и китайцами, платящими им дань шелком, аналогом колониальной зависимости. Прежде всего потому, что обыкновенно дань/подарки предоставляется добровольно и в том объеме, который считает обоснованным дающая сторона. В целом она – следствие трезвого расчета, калькуляции, которая ясно показывает: дешевле дать варварам ткани, чем столкнуться с последствиями их набега, даже если в конечном счете и удастся нанести врагу поражение. Наконец, в тех случаях, когда оседлая страна оказывается вынужденной формально признать свою зависимость от кочевников, как, допустим, Русь времен монгольского ига, либо кочевая держава оказывается способной длительное время существовать за счет своего соседа – скажем, угоняя в рабство и продавая жителей его окраин, эффект не бывает прочен, полноценной интеграции не происходит. Зависимость без сожаления и негативных последствий сбрасывается эксплуатируемой страной, как только у нее хватает для этого военной силы. В продолжение господства кочевников основная часть социальных, экономических и политических институтов оседлого государства остается практически неизменной, в то время как в колониях они разрушаются и безвозвратно гибнут, как, например, это произошло в Южной и Центральной Америке.

Оставим древний спор двух ветвей человеческого рода и рассмотрим вторую стадию колониализма – плантационную. Может ли существовать там колония, не являющаяся в административном и правовом отношениях частью империи метрополии? Нет и нет, ибо здесь в основании всего лежит стремление захватить максимально возможное количество свободной земли для дальнейшего ее ввода в крупный хозяйственный оборот. Выходцы из метрополии прибывают и селятся, заставляя мигрировать, уничтожая либо порабощая автохтонов. Да, они могут в какой-то момент, став на новой родине большинством, обжившись – и осознав свое заведомо неравноправное по отношению к метрополии положение, в результате борьбы сделаться независимым государством. Но тогда они уже не будут колонией. Их отношения с внешним миром начнут строиться на новой, свободной основе.

Здесь мы должны остерегаться чрезмерно формального подхода к теме. Так, длительное время существовал такой феномен, как крупные частно-государственные компании, скажем Ост- или Вест-Индские, управлявшие значительными территориями, которые по всем основным признакам являются, да и в рамках исторической традиции именуются колониями. Частью системы администрации метрополии их органы управления не были, а значит, казалось бы, мы можем дать положительный ответ на поставленный выше вопрос, и первоначальное определение нуждается в корректировке. В действительности ни одна из такого рода компаний не сделалась международной – все они были четко привязаны к одной стране, действовали в ее правовом поле, рекрутировали ее кадры, строили корабли на ее верфях, подчинялись ее законам и суверену (который часто владел крупной долей капитала компании).

И это хорошо сознавали современники. Реорганизация управления Британской Индией после восстания сипаев именно так и воспринималась – власти метрополии были в своем праве. Никто не пытался протестовать, подавать в суд либо тем паче оказывать силовое сопротивление, отстаивая независимый статус компании и ее территорий. Одним словом, перед нами лишь удобная на определенном историческом отрезке форма, которой никак нельзя придавать сущностное значение.

Более интересно иное: как именно компания правила на значительной части своих территорий (а частично данные практики сохранилось и позднее, в период обновленного «Бритиш раджа» после 1857 года)? Во множестве случаев подчинение осуществлялось постепенно, а местные правительства сохраняли свой формальный статус. Если бы то, что написано в бумагах и действительно юридически, обрело силу реальности, то в каком-нибудь 1855 или 1856 году Индию на картах должны бы были красить в цвета и подписывать Империей Великих Моголов, которая лишь дозволила – на определенных оговоренных условиях – иностранным партнерам осуществлять те или иные административно-хозяйственные функции на своей территории, так сказать, сданной в аутсорсинг.

Да что уж там – с 1784 до 1948 года существовало княжество Хайдарабад, имевшее площадь на момент своей ликвидации в ходе операции «Поло», проведенной вскоре после обретения Индией независимости, 212 000 квадратных километров (для сравнения, у современной Великобритании – 243 000).

Колония это? Безусловно. Но как, ведь напрямую в состав Британской Индии или вообще империи оно, подобно многим другим туземным княжествам, не входило?

Карта Хайдарабада

Тут мы подходим к первому принципиально важному моменту. В эпоху классической дипломатии существовало весьма жесткое и однозначное представление о суверенитете и суверенности. Во всех случаях, когда определенное государство им не соответствовало, оно относилось к чьей-то сфере влияния, признавалось от кого-то зависимым, подчиненным, вассальным. Комплекс воззрений, сохранявший полную актуальность до 1917–1918 годов и значительную – до 1945-го, сводился к следующим основополагающим постулатам:

Всякий суверен на своей земле обладает всей полнотой власти, которую может ограничить лишь собственной волей. Пускай это будет выборный дож или штатгальтер, а не абсолютный монарх – неважно. Внешний мир в сношениях с ним исходит из того, что он обладает абсолютной правомочностью на некоей территории, очерченной признанной окружающими линией границ.

Вы вольны выставлять какие угодно требования в рамках партии, разыгрываемой на огромной шахматной доске дипломатами и армиями, предъявлять претензии на территории или материальные ценности. Но вы не можете указывать суверену, каким именно образом он должен управлять тем государством, которое по итогам всех пертурбаций остается за ним. Исключения крайне редки. Как правило, это не предписания, а, напротив, требования исключить некое действие (не притеснять православных и протестантов или не уничтожать болгар и сербов и т. д.), причем даже они встречаются другими державами с большой настороженностью и неодобрением.

Если некое правительство все же теряет полную самостоятельность в своих решениях, подчиняется другому, то оно перестает считаться суверенным – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Именно с тем государством, которое реально определяет положение дел, будут вестись переговоры о судьбе первого. В случае объявления кем-либо войны державе-патрону клиент также автоматически под него подпадает. Исключения эпизодические, как правило – по обоюдной выгоде сторон.

Эти принципы долгое время работали, причем весьма успешно, однако уже в XIX веке стали в отдельных аспектах устаревать, а в XX столетии стремительно и бесповоротно утратили актуальность, как бы многим (в какой-то мере даже автору этих строк) ни хотелось обратного.

Первые сбои имели место еще в XVII–XVIII веках во время династических кризисов, когда несколько человек претендовало на одну корону, причем каждый из них имел за собой группу поддержки и определенные основания для своих притязаний. Сюда же можно отнести и дворцовые перевороты, когда старый монарх терял, а новый приобретал власть явно нелегитимным путем. Но, как правило, здесь главенствовал прагматический подход – дело имели с тем, кто реально обладал большей силой и властью.

Очень тонкий и болезненный в наше время вопрос международного признания выражался в готовности принимать послов, не нарушать границы, вести товарообмен. И можно было до посинения тягаться в дипломатической переписке относительно титулатуры или нюансов протокола. Сути это не меняло. Не существовало критерия, по которому можно бы было извне дезавуировать суверена, его внутреннюю политику. Да, во времена, допустим. Великой Французской Революции монархии Европы по совокупности факторов сделали ставку на не обладающие властью, но претендующие на нее силы эмиграции. И то это было возможно главным образом в период, когда персонифицированный суверен у французов отсутствовал. Стоило появиться фигуре первого консула, а затем – императора Наполеона Бонапарта, как вопросы внутренней политики Франции резко перестали волновать ее военных противников практически вплоть до финального этапа Наполеоники. Европа ужасно возмутилась, когда по приказу Корсиканца схватили за пределами Первой империи и затем расстреляли герцога Энгиенского, но в тех случаях, когда Фуше делал ровно то же самое внутри страны, это не вызывало практически никаких вопросов и претензий. А главное – не вело к материальным последствиям. Моральное осуждение кого-либо ровно ничего не меняло в области реальной политики.

Вообразите себе, что в условном 1755 году Палата лордов британского парламента или персонально король Георг II, правивший страной в те годы, выступил бы с гневным заявлением в адрес наваба Бенгалии, порицающим его методы управления, жестокость, нецивилизованность, – на основании всего этого отказал ему в признании и праве на власть. Обратил бы внимание блистательный Мансур-уль-Мульк Сирадж-уд-Даула Шахкули-хан Мирза Мохаммад Джанг Бахадур на эти речи? Да он едва ли узнал бы о них! И лишь поражение в битве при Плесси в 1757 году заставило наваба с большим вниманием относиться к тому, что говорят и делают англичане.

Добившиеся независимости, демократические США могли смотреть на монархов Старого Света как на тиранов и узурпаторов народного права. Тем паче американцы презирали правителей Варварского берега Северной Африки. И тем не менее Соединенные Штаты вели с ними дело методами официальной, классической дипломатии. В свою очередь, Британия, запретившая в 1833 году работорговлю во всей своей империи и преследовавшая на морях корабли с живым товаром, словом не попрекала США, где в это время, как известно, торговля людьми процветала.

Именно изменения в системе международных отношений, права и дипломатии – один из базисов неоколониализма. Когда они произошли? По каким причинам?

После Плесси…

Все началось с осознания простого, но принципиально важного факта: зависимость вполне может выражаться не в неких закрепленных в бумагах с печатями и подписями ограничениях власти или постоянном присутствии за плечом правителя советника из другого государства, но лежать в экономической плоскости. Старую дипломатию отравил, и понемногу убили мировой рынок и начавшийся вследствие его рождения процесс все ускоряющейся глобализации. Уже классический либерализм с идеей о витальной необходимости открытого, свободного товарообмена и вреде протекционизма и жесткой таможенной политики до известной степени ограничивает на теоретическом уровне свободу суверенов. То есть, конечно, никакими формальными законами и актами требования условной Манчестерской школы не закреплялись, но они постепенно сделались императивом в умах управленцев эпохи. В целом же всегда, когда ваша страна устанавливает крупномасштабные внешнеторговые сношения, особенно на условиях свободного рынка, она в большей или меньшей мере теряет свою независимость. В самом буквальном значении: становясь зависимой от мировой конъюнктуры. От того, будут ли приобретены товары, которые она экспортирует, и каким окажется торговый баланс.

Длительное время все или почти все государства на планете обладали способностью к автономному существованию. Глобальные, а порой и региональные рынки были не сформированы. Да, известны громадной значимости и масштаба торговые маршруты, функционировавшие со времен седой древности, вроде Великого шелкового пути. Однако практически повсеместно товары, которые перемещались и реализовывались с их помощью, оказывали влияние на уровень потребления имущих слоев (хотя бы в силу той дороговизны, которую они обретали за время путешествия), но материальная основа производства товаров первой необходимости всегда имелась на месте. Могли быть годы урожайные и голодные. Люди, занявшие все климатические пояса планеты, в зависимости от этого могли испытывать дефицит, скажем, леса и пиломатериалов или, допустим, тех или иных металлов – часто драгоценных, из-за чего чеканка монеты не поспевала за ростом обращения. Однако в целом каждая страна была системой, жизнеспособной сама по себе. Благосостояние, конечно, отличалось. Порой – на порядок. Но ситуация, при которой ограничение или полное прекращение внешнеторговых сношений означало бы неизбежную деградацию, обнищание, гибель… нет, такого не было. Напротив, целый ряд правительств в истории в силу тех или иных причин стремился к сокращению объемов ввоза/вывоза, закрытию экономики.

Все изменилось с началом индустриальной эпохи. Способность и стремление капитала к самовозрастанию бесконечны, а вот объем благ, которые можно реализовать на рынке конкретного государства, – нет. Отсюда следует, что всякая успешно развивающаяся капиталистическая страна просто обречена на широкий экспорт. Что до импорта, то он становится необходимым вследствие структурных перемен в экономике. На родине промышленной революции, в Англии, уже в 1801 году в Лондоне проживало 10 % населения страны, а к 1830-м годам число городских жителей превысило число сельских. С середины 1850-х страна больше не смогла бы прокормить себя сама, но ей этого и не требовалось – Британию кормил мир, поскольку ей было что дать ему взамен.

В наши дни данная тенденция распространилась глубже и шире. Речь уже не просто о продовольствии. Редко какие технологические цепочки сейчас начинаются, осуществляются на всех этапах и заканчиваются в одном государстве. Как правило, значительная часть комплектующих или рабочих операций завязана на зарубежье. Причем это верно даже для весьма технологически и индустриально развитых стран. Возьмем принципиально важную для всякого государства сферу обороны и производство вооружений. Новейший истребитель пятого поколения «F-35», который, несмотря на свои многочисленные недостатки, уверенно движется к тому, чтобы стать основой ВВС США, производится американской фирмой «Локхид Мартин». Казалось бы, все просто. Вот только в действительности заметная часть подразделений громадной корпорации де-факто находится отнюдь не в Соединенных Штатах. Кроме того, они периодически еще и нанимают субподрядчиков. В итоге принципиально важную роль в производстве «F-35» играют такие страны, как Великобритания (там делают ультрасовременные пилотские шлемы, оснащенные системой виртуальной реальности) и Израиль (существенная часть программного обеспечения, без которого в «35-м» нельзя применять оружие). Широко известный факт: у танка «Абрамс» существуют версии с орудием калибра 105-мм и 120-мм. Обе пушки – лицензионные. Первая – модификация британской «L7», вторая – немецкая рейнметалловская «Rh-120».

Значит ли это, что США несамостоятельная страна, неспособная обеспечить национальную оборону собственными силами и на своей технологической базе? Нет. Достаточно очевидно, что при желании и по необходимости американцы справятся с задачей создания современной техники полностью из своих комплектующих. Хотя, если уж быть дотошным, в настоящее время факта зависимости от зарубежья это и не отменяет. Но зачастую исключение базирующегося на заграницу звена из цепи либо вовсе невозможно, либо резко снижает конкурентоспособность продукции. «Локхид» не потому не локализовал все производство в США, что не мог, а потому, что это обошлось бы дороже. Кроме того, зависимость зачастую – палка о двух концах. Вовлечение зарубежного военпрома увеличивает шансы на то, что союзники по НАТО финансово вложатся в проект, а после – осуществят закупку.

Каков вывод? Он прост – в глобализованном мире мы можем говорить о большей или меньшей степени зависимости, но о полной самостоятельности, в общем-то – практически никогда. Подобно тому, как по законам ньютоновской механики не только Земля притягивает падающее яблоко, но и оно – планетарную твердь, очень многое в отношении результата зависит здесь от того, насколько значительной величиной, главным образом экономической, но не только, изначально являются вступающие во взаимодействие объекты-государства. В сфере мирового хозяйства точно так же, как и в отдельно взятых странах, деньги идут к деньгам, богатые – богатеют, а бедные – беднеют. По совокупности мы имеем определенную лестницу – иерархию созависимостей. Опять же, взяв в сравнение естественные науки, мы добираемся до эйнштейновского постулата об относительности. Так, скажем, Бахрейн независим по отношению к одному своему соседу – Кувейту, но серьезно зависит от Саудовской Аравии и, одновременно, Объединенных Арабских Эмиратов, ну и, наконец, от мировой нефтяной конъюнктуры, а значит, как минимум от политики всех стран ОПЕК, России и некоторых других государств – экспортеров черного золота, также основных государств-потребителей. Последнее верно и для Саудовской Аравии, которая сильно зависима от США, а также до некоторой степени – от Израиля. И так далее. Кого в этом мире, где имеется масса косвенных форм контроля, где традиционная дипломатия все больше становится игрой на публику, а в закулисье есть колоссальное число возможных каналов получения информации по линии зависимая страна – старший партнер, можно назвать колонией или протекторатом? Чьей именно колонией? А ведь есть еще транснациональные корпорации и международные институты, у которых вроде бы нет государственной прописки, но де-факто в тех и других у одних стран и их граждан большие доли участия, а других – меньшие.

Но отойдем чуть назад. Третья и финальная, если не считать деколонизации, стадия колониализма, его империалистическая форма, рассматривает колонии главным образом как источники сырья и рынки сбыта. Иметь монопольное или привилегированное право реализовывать свой товар на значительной территории – вот одна из сверхзадач для крупной индустриальной державы в эту эпоху. Но это – идеал. Достаточно хорошо и просто получить новый рынок, пусть даже придется конкурировать на нем с другими игроками. Коммерция шла тогда рука об руку с военной силой и вышибала ногой любые преграды, которые тщились воздвигнуть на ее пути. XIX век дает нам совершенно роскошные примеры насильственного включения государств в мировой рынок, причем на таких условиях, которые исключают возможность восстановления автаркии. Это Опиумные войны, а также «открытие» Японии силами коммодора Перри.

Так «открывали» Китай мировому рынку…

Вообразите себе коммивояжера, который, если вы не впустили его в дом, заставляет вас просматривать его каталоги под угрозой пистолета. Абсурд? Только не в международной политике. Уже в 1850 году население Поднебесной превышало 430 миллионов человек, и упускать их европейские производители были не намерены. Правительство суверенной державы, будучи полностью в своем праве, не желает расширять торговлю? Тем хуже для него! Войны 1840–1842-го и 1856–1860 годов, в которых главной целью было не приобретение территорий или получение контрибуции, а изменение внутренней политики противника открыли новую страницу в мировой истории.

А стали ли Китай и Япония колониями? С точки зрения масштабной исторической ретроспективы нам известно, что нет, империя Восходящего солнца сумела с впечатляющей скоростью и результатами реализовать проект модернизации, да и Поднебесная все же смогла сохраниться. Но если мы возьмем непосредственно период 1850–1860-х, что там? А там интересно. Если бы Европа могла выступать как единое экономическое и политическое целое, то Китай был бы ее колонией. Однако в реальности интересы тех же англичан и французов – основных акторов Опиумных войн – существенно расходились. Выигрывая в конкурентной борьбе у местных китайских товаров, европейцы жестко соперничали друг с другом – и тем сохраняли поле для маневра пекинскому правительству. Да, можно было начать войну – уже не с Китаем, а за Китай, где победитель получил бы все. Вот только… этот кусок был бы слишком крупным. Ни одна индустрия, даже британская, не была готова на том этапе полностью проглотить огромный китайский рынок. Слишком много на одного – и приходится делиться. Коллективная эксплуатация – и заслуженный статус полуколонии для Китая. Из этого положения, поддерживая то одного, то другого игрока и используя их силы друг против друга, еще можно выкарабкаться. Япония заключила первый торговый договор с Соединенными Штатами – и американцам хватило бы сил скушать этот рынок в одиночку. Но внутренние противоречия и гражданская война не позволили США быстро и плотно этим заняться – а далее империя Восходящего солнца заключает аналогичные договоры уже с целым рядом стран (вплоть до Дании) – и смотри текст выше.

XIX столетие завершилось со сформированным глобальным рынком. На свете не осталось областей, которые в той или иной мере не были бы в него втянуты. Важно понимать, что процесс это необратимый. Предположим, некая страна сегодня решила отказаться от всего того, что было привнесено в нее от времен начала колониальной эры. Народ, скажем, в исступленном религиозном пыле избавляется от мобильников и телевизоров, пылесосов и автомобилей. Границы закрываются. Допустим, хотя это и маловероятно в реальности, что насильственно извне под теми или иными предлогами их открыть не пытаются. Сработает такая модель? Сумеет ли наше государство X стать самодостаточным, хотя бы и ценой бедности и архаики? Нет. Ибо его подведет численность собственного населения. Людей скопилось на нашем бело-голубом шарике уже 7 миллиардов, и это стало возможным потому, что человечество, создав промышленность, резко повысило уровень своих производительных сил. Откат в доиндустриальную эру автоматически задаст соответствующие лимиты по части количества ртов, которые можно прокормить с использованием примитивной сельхозтехники, методов обработки земли, а также (это наше условие) без импорта. Результат будет строго один – кроме буквально нескольких стран на планете – голод и массовая гибель.

Некогда египетская долина Нила была житницей Средиземноморья. Уроженцы страны фараонов взращивали зерно и торговали им. Египет кормил последовательно Рим, Константинополь, Багдад, а затем, некоторое время спустя, снова Константинополь, успевший сделаться Стамбулом. Все эти бесчисленные годы – больше 2,5 тысячелетий, численность его населения колебалась в пределах от 3 и до 8 миллионов человек. В середине XIX века Египет становится частью мирового рынка. В 1882 – колонией Британии. На 1900 год численность его населения – 9,8 миллионов человек. Сейчас египтян 97 миллионов – и страна активно импортирует, а не экспортирует зерновые и вообще продовольствие.

Однако процесс глобализации не остановился на мировом рынке. За первые две трети XX века сложилась мировая система разделения труда.

От чего зависит благосостояние того или иного народа? Вопрос древний, как сама жизнь, – и ответов на него за долгую историю человечества давали массу. Первым же научным стал тот, который сформулировали Адам Смит и классическая политэкономия.

Не золото и прочие драгметаллы (читай, деньги), не обширность земель, а товар, находящий спрос, – вот что заставляет машину хозяйства вертеться, а государству и его жителям позволяет преуспевать. Товары бывают разные. Это могут быть сырье, промышленная продукция, а в наш век еще и информация, но, так или иначе, нечто из этой триады вроде как должно присутствовать. Вы или добываете и реализуете природные богатства, или имеете мощную индустрию, производящую широкую номенклатуру разного рода изделий, или, как уверяют нас сейчас, производите новое знание, ноу-хау, которые у вас покупают другие, до него не дошедшие. Мы легко можем привести конкретные примеры для первого варианта (нефтяные монархии Персидского залива) и для второго (Китай). С третьим сложнее – нелегко, а в общем-то невозможно отыскать государство, которое имело бы могучую научную и инженерную мысль в отрыве от реального производства. Но пускай здесь у нас будет Япония, за которой в самом деле, часто «донашивают» технологии другие экономики в то время как страна Восходящего солнца остается на острие прогресса. Вот три пути. Больше богатству взяться неоткуда. Ведь так?

Адам Смит

Возьмем Люксембург. Население этого государства составляет чуть более 600 000 человек. Из ресурсов – только довольно значительные (по местным меркам) залежи железной руды. Почвы неплохие, но ничего выдающегося. Ни раньше, ни сейчас страна не была промышленной державой. Вклад Люксембурга в мировую науку или культуру откровенно ничтожен. Это к вопросу об инновациях. Однако же Люксембург – одно из наиболее преуспевающих государств современной Европы. Шутка ли – 4 место в мире по уровню доходов населения (в 2010 г. 128 806 долларов на человека в год)! За счет чего? Или вот Сингапур. Маленький остров – площадь всего 724,2 квадратных километра (для сравнения: площадь Санкт-Петербурга составляет 1439 квадратных километров). Практически полностью застроенный. Ресурсов нет, считай, никаких. В город доставляют все вплоть до пресной воды – ее тоже своей крайне мало. Завозится продовольствие (продуктивное сельское хозяйство из-за недостатка территории исключено), импортируется электроэнергия. А живет в Сингапуре почти 6 миллионов человек. Казалось бы, они должны испытывать жесточайшую нужду из-за буквальной нехватки жизненного пространства. Вместо этого – валовой национальный продукт (ВНП) на душу населения – один из самых высоких в мире (в 2015 году – 85 000 долларов по паритету покупательной способности). В рейтинге конкурентоспособности ВЭФ экономика Сингапура заняла в 2014 году 2-е место (в 2008 году 5-е место из 134 стран, в 2007 году 7-е место из 131 страны, в 2006 году – 5-е место). В это же самое время Конго, где чего только нет, тонет в нищете. Как такое возможно?

Очень просто. Вернемся к Люксембургу. В столице страны размещены около 1000 инвестиционных фондов (по одному на 600 человек населения!) и свыше 200 банков – это больше, чем в любом другом городе мира. Доходы страны от услуг для международных партнеров составляют 65 % ВВП. В Сингапуре – одни из наиболее привлекательных в мире налоговых ставок. Рекордные по скорости сроки регистрации любого бизнеса. Деньги в Люксембург, Сингапур, Швейцарию, Лихтенштейн (1-е место по уровню доходов на душу населения на земном шаре) и им подобные притекают извне, и не потому, что они изобрели какие-то доселе невиданные способы хозяйствования или же сумели достигнуть некой немыслимой эффективности, а потому, что они в силу своих скромных размеров, управляемости либо бесконфликтности, сравнительно образованного, но без излишних амбиций населения, сумели занять в глобальной экономике место эдаких стран-банков, государств-кошельков для корпораций, оперирующих зачастую в совершенно других регионах планеты.

Вот и весь секрет. Такие страны не принято называть офшорами в отличие, допустим, от каких-нибудь Каймановых островов, потому что формально здесь нет механизма ухода от уплаты налогов, нет состава преступления. Состоятельные господа регистрируют свой бизнес там, где им удобно это делать, то же самое – относительно хранения сбережений. На швейцарские банки приходится 35–40 % мирового управления собственностью и имуществом частных и юридических лиц. Вдумайтесь в эту цифру хорошенько. Как-то после такой информации уже не кажется удивительным, что в Швейцарской конфедерации выносилась на референдум идея формирования государством фонда гарантированного дохода, из которого каждому человеку, если он изъявит такое желание, выплачивались бы до самой смерти приличные деньги в виде регулярной пенсии. Равно как и то, что в итоге данное предложение на плебисците не прошло.

Поговорим немного о Ли Куан Ю, премьер-министре Сингапура в период 1959–1990 годов, старшем министре в 1990–2004 годах, министре-наставнике (должность специально учреждена) в 2004–2011 годах, который оказывал определяющее влияние на политику страны с момента обретения ею независимости и почти до своей кончины в 2015 году. Президент Сингапура до 1991 года назначался парламентом и был сугубо церемониальной и декоративной фигурой, так что наш герой правил едва ли не дольше всех в современном мире – больше только монархи вроде ныне покойных Елизаветы II Виндзор и короля Тайланда Пхумипона Адульядета. К слову, уже отсюда видно, какой это был образцовый «демократ», но в качестве добавки можно процитировать такую вот фразочку:

Меня критикуют за вмешательство в частную жизнь граждан. Это справедливо, но без этого мы бы не достигли того, что нам удалось. Я ни о чем не сожалею – мы бы не смогли обеспечить экономический прогресс, если бы не занимались очень личными вопросами: кто ваши соседи, как вы живете, шумите вы или нет, плюетесь или нет, на каких языках общаетесь. Это мы решаем, что правильно, а до мнения граждан нам нет никакого дела.

Отечественные элиты, вплоть до самого верхнего эшелона, восторгаются Ли Куан Ю и его опытом столь яростно, что даже отметили решительно ничего не сделавшего на пользу СССР/России азиатского политика рядом наград и премий, в частности орденом Дружбы (вручен Дмитрием Медведевым в 2009 году) и орденом Почета (вручен Владимиром Путиным в 2013 году). Сингапурец является также почетным доктором МГИМО, членом попечительского совета Московской школы управления «Сколково» – и, кажется, я еще что-то забыл перечислить из его российских регалий, ну да ладно.

Каков же стержень экономической политики Ли Куан Ю? В чем сущность его рецепта? Есть довольно много цитат, где об этом говорится крайне расплывчато, не в экономических, а в моральных категориях с общим посылом «я был за все хорошее и против всего плохого». Но, к счастью, случалось премьер-министру Сингапура выражаться и конкретнее. Например, так:

Мы тщательно избегали использования методов, свойственных социальному государству, потому что видели, как великий британский народ в результате социалистической уравниловки превратился в посредственный.

По Ли Куан Ю, «социализм» – это, очевидно, время правления английских лейбористов. Нетрудно заключить, исходя из этого, что перед нами представитель ультралиберальных экономических взглядов. Рыночник такой закалки, что для него даже Джон Мейнард Кейнс – это уже «не торт». Но хорошо, не социализм, а… что? Предельная открытость экономики! Так, в Сингапуре были полностью отменены таможенные тарифы. Совсем. Не трудно догадаться, что это очень быстро привело к банкротству большей части местных промышленных предприятий по производству автомобилей, холодильников, телевизоров и т. п., поскольку они ввиду специфики Сингапура были вынуждены работать исключительно на привозном сырье. В своих мемуарах сингапурский премьер рассказывает об этом так: когда Ли Куан Ю спросил финансового директора компании «Мерседес», как долго Сингапуру придется сохранять протекционистский тариф для поддержки местного автосборочного завода, то получил ответ «всегда». «Мы без колебаний отменили тарифы и позволили заводу обанкротиться», – написал Ли Куан Ю в своих воспоминаниях. А вот – другая, главная цитата:

Мы приветствовали каждого инвестора… Мы просто из шкуры вон лезли, чтобы помочь ему начать производство.

Здесь стоит остановиться поподробнее – ведь у нас тоже регулярно и помногу рассказывают, что привлечение инвестиций – едва ли не главная задача государства. Что это – благо, к которому нужно всеми силами стремиться, способное разрешить все или почти все проблемы экономики…

Из чего же складывается «инвестиционная привлекательность»? Во-первых, это насколько возможно малые издержки для ведения бизнеса: низкие налоги, таможенные тарифы и пошлины, минимальное количество проверок, контроля и вообще вмешательства со стороны властей, дешевая рабочая сила. То есть беспомощное государство с недоразвитой социальной сферой, эксплуатация на грани преступления, где, пускай и нет уже права экстерриториальности, как в XIX веке, крупные международные корпорации живут в значительной мере по своим правилам. Дешевая рабочая сила, даже с учетом игры на разнице валютных курсов, все равно, как правило, означает бедное население, готовое довольствоваться малым. Во-вторых, это стабильный политический режим. Только он надежно гарантирует безопасность вложений. А реальная демократия крайне нестабильна – любой «популист» в кавычках или без них может пошатнуть статус-кво, поставить под сомнение ранее заключенные соглашения, а то и объявить национализацию. Так что намного лучше – диктатура либо имитация народовластия, где истинные рычаги управления находится в руках групп элит, достигающих за кулисами консенсуса, а после – разыгрывающих спектакль.

У Сингапура, как мы знаем, такая политика выгорела. В первую очередь – ввиду его размеров и выгодного географического положения «Азиатского Гибралтара», а также из-за некоторых объективно имевшихся у Ли Куан Ю сильных сторон его политики. Так, он умело, хотя и жестко, поборол национальную разобщенность своей маленькой страны, выстроил строгую до жестокости (в Сингапуре существует и функционирует институт смертной казни, в ходу телесные наказания), но работающую как часы судебную систему, многое сделал для повышения уровня образования. Но в подавляющем большинстве случаев те меры, которые были приняты в Сингапуре в период его модернизации 1965–1990 годов, ведут к неоколониальной зависимости. И здесь мы наконец попытаемся дать ей определение-формулировку:

Неоколониализм – это закрепление при помощи финансово экономических инструментов, дополняемых при необходимости силовым воздействием, формально независимых государств в таком положении в системе международного разделения труда, которое делает неизбежной их подчиненную роль и дает возможность осуществлять их единоличную, реже – коллективную эксплуатацию.

Первыми приемы будущего неоколониализма США – страна-флагман капиталистического мира, обкатала в конце XIX – начале XX века на территории Латинской Америки. Наверняка вам знаком такой термин, как банановая республика. Что он обозначает? При произнесении этого словосочетания сразу возникает яркий и отчетливый полукомедийный образ тропического государства «где много-много диких обезьян». Но есть ли какие-то хотя бы относительно точные критерии, позволяющие отнести ту или иную страну к категории банановых? В конце концов, ведь не в самом же факте производства фруктов дело! Стоит отметить, что у термина «банановая республика» есть совершенно конкретный первоисточник и автор. Это О. Генри, который в повести 1904 года «Короли и капуста» сатирически описывал приключения выходцев из Соединенных Штатов именно в таком государстве. Исследователи творчества писателя в основном сходятся на том, что в первую очередь его вдохновила компании «Юнайтед фрут», символом которой был именно банан. О. Генри прожил довольно приличный срок в Центральной Америке, в Гватемале, а потому хорошо знал историю этой корпорации, имевшей громадное влияние на тамошние политические режимы. Компании вроде «Юнайтед фрут» и были пионерами неоколониализма.

Впрочем, живи автор «Королей и капусты» в XXI столетии, на свет вполне могла бы родиться, допустим, «тюльпановая республика». Всякий мужчина, когда-либо сталкивавшийся с такой задачей, как подбор и покупка цветов для любимой женщины, либо коллеги по работе, да и мало ли для кого еще, замечал, что громадное их число имеет нидерландское происхождение. Причем самых разных, отнюдь не только знаменитых в качестве национального голландского растения тюльпанов. Розы, орхидеи – все на свете и на любой вкус. В 2011 году 82 % цветов на отечественных прилавках прибыли к нам из-за рубежа. Большая их часть – из Королевства Нидерланды. Между тем площадь страны плотин и деревянных башмаков – 41 500 квадратных километров: это 131 место в мире, меньше Московской области. Страна высоко урбанизирована, а в ее сельскохозяйственной сфере видное место занимает молочное животноводство, требующее даже на самых современных фермах каких-никаких пастбищ: коровам, чтобы оставаться здоровыми, нужно двигаться. Заметная часть территории Голландии, как известно, подвержена наводнениям. Ее почвы в целом не особенно плодородные, склонные к заболачиванию. И вот с учетом всего этого именно там выращивается такое количество цветов, что хватает и на обеспечение громадной России, и вообще на глобальное доминирование в данном сегменте продукции?

Один из рекламных плакатов «Юнайтед Фрут»

Конечно же, нет! Свыше 50 % от общего объема поставляемых на мировой рынок срезанных цветов с плантаций Африки, Азии и Латинской Америки сначала попадает на аукционы Голландии. И далее реализуется, соответственно, под нидерландскими брендами. Четыре из десяти цветов, продающихся в Европе, выращены в Кении. А есть в Африке такие страны, как, к примеру, Того: сельское хозяйство составляет там 29 % от ВВП, в нем занята основная масса населения – и при этом, несмотря на превосходный климат, продовольствие приходится импортировать. Выращивают в основном хлопок, кофе и цветы – этим сыт не будешь. А теперь вообразите, что вдруг по каким-либо причинам данные экспортные товары у тоголезцев не купили… Что тогда станется с государством и его жителями?

Возвратимся в Центральную Америку 1890–1900-х годов. Чем она была к этому времени? Кучкой маленьких, разобщенных государств со слаборазвитой промышленностью и хилыми армиями, но уже вовлеченных в мировой рынок. Не время сейчас расписывать, как так вышло – для этого потребовалось бы пересказать историю распада Соединенных Провинций (Штатов) Центральной Америки, а прежде того – их выхода из состава Мексиканской империи. По-хорошему начать бы пришлось вообще с процесса революционного отделения от Испании ее колоний в Новом Свете. Достаточно будет следующего: политическая нестабильность за без малого столетие независимости стала доброй региональной традицией. Но вот ничего похожего на настоящие революции – такого, что сносило и обнуляло бы всю предыдущую социально-экономическую систему, здесь и в помине не бывало. Основным экспортером товаров в Центральную Америку продолжительный период времени являлись англичане, хотя в политическом отношении регионом они интересовались слабо и в целом не желая портить отношений с США, которые четко обозначили свои приоритеты в рамках доктрины Монро, вели себя достаточно осторожно. В Мексике в свое время с занятными прожектами изрядно покуролесили французы во главе с Наполеоном III. Время от времени пыталась нарастить свое влияние и бывшая метрополия – Испания: без особенных успехов. С каждым новым десятилетием последовательно набирали в силах США – и, подобно малым космическим телам, попавшим под воздействие гравитации крупного, центральноамериканские государства стали постепенно входить в орбиту Вашингтона. Но неоколониализмом это еще не было.

Что же изменилось?

Здесь несколько слов следует сказать о так называемой политике большой дубины. Что это такое? Ну, пожалуй, начать стоит с того, что данную сентенцию очень любил повторять в публичных выступлениях Теодор Рузвельт – человек, который придал многим ранее уже проклевывавшимся в американской внешней и внутренней политике тенденциям много большую определенность. Так сказать, подчеркнул и обвел их жирным, благо характер у него был соответствующий – решительный до грубости. Собственно, полностью фраза звучала так: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь». Рузвельт утверждал, что это – западноафриканская поговорка, однако каких-либо более ранних примеров использования этой цитаты, как и записей о ее существовании в этом регионе, исследователями обнаружено не было. Так что, по всей вероятности, будущий 26-й президент США выдумал ее сам.

Ну да это – частности. Более важно – что она, эта политика, в действительности собой представляет. В Центральной Америке, уже вовлеченной в мировую хозяйственную систему, было сравнительно немного активов, достаточно интересных большим империалистическим хищникам эпохи, чтобы драться за нее, как примерно в эти же годы за Африку. Вдобавок там живут все же не голозадые дикари, а люди, имеющие какие-никакие представления о том, как устроен современный им мир. Помнящие собственную историю освобождения от Испании – и причины, которые побудили браться за шпагу Симона Боливара и остальных. Покорить их будет не так-то просто. И всевозможные Сальвадоры и Гондурасы не трогали. В них помаленьку развивалась своя политическая жизнь. Одна хунта сменяла другую, дела шли своим чередом. Но… как добиться власти? Если вы – харизматичный полковник, то можно попытаться поднять своих бойцов и взять ее силой. А если нет? Тогда самый верный путь – наобещать согражданам с три короба. Именно Латинская Америка была одним из центров зарождения политического популизма. Когда же дело сделано, надо расплачиваться по счетам. Но чем? От предшественника вам досталась казна в виде трех пустых сундуков, в одном из которых повесилась крыса. Безусловно, можно в каком угодно количестве напечатать банкнот с собой, любимым на аверсе, но только итогом будет то, что за них вместо сдачи звонкой монетой начнут давать в морду. Какой же выход? А очень простой – взять внешний заем! И вот здесь появляется с хитрым прищуром либо непосредственно Дядюшка Сэм, т. е. американское правительство, либо граждане США – и предлагают искомое. Тут-то все и заверте…

Долг, как известно, красен платежом. А чем отдавать? Не делать этого вообще? Отличная идея, но есть свой риск – та самая пресловутая Большая дубина. В силовом отношении Штаты на порядок превосходили любую из стран континента, а главное – ущерб, который они могли нанести, вполне перекрывал, даже в первых прикидках, сумму долга, хотя и та была немалой. Тогда как? Перекредитоваться! Блестяще! Этим можно оттянуть сроки на годик-другой – иногда за это время к власти успевает прийти уже ваш сменщик. И вот тут… А здесь выясняется, что отдавать можно, как сказали бы сейчас, натурой. И не в смысле поставок натурпродукта в виде тех же бананов, а в смысле разного рода преференций для бизнеса и государственных структур страны-кредитора. Раз – и его роль и доля в вашей экономике становится подавляющей. На игровом поле свободного рынка судья начинает подыгрывать одной из сторон – неудивительно, что та побеждает. Два – и уже он, внешний игрок, начинает под себя переформатировать ваше хозяйство. Допустим, под монокультуру – те же бананы. Три – и вы в полной зависимости. Даже если вдруг из воздуха возьмутся деньги, чтобы рассчитаться за все некогда взятое в долг, в любом случае ваша экономика несамостоятельна и маложизнеспособна на конкурентном мировом рынке ввиду заточенности на конкретного конечного потребителя. Что ж, поздравляю, вы – банановая республика. Неоколония.

Приведенное выше описание, бесспорно, утрированное. Но я целенаправленно не стал утомлять читателей конкретными странами и событиями. Да и потребовалось бы на это целое отдельное исследование. Суть же в том, что, опираясь в конечном итоге на силу, но предоставляя право сделать первый ход самой будущей жертве, американцы получали уникальную возможность: под видом действий, направленных на урегулирование сугубо хозяйственных вопросов, достигать много большего. На изображенной выше карикатуре можно прочесть Debt Collection – сбор долгов. Но этим дело редко ограничивалось.

Что там – долги! Никарагуа, где первоначально предполагалось прорытие межокеанского канала, довольно долго артачилась, выставляла свои условия – и Вашингтон переключил свое внимание на другую страну. В начале XX века правительство Венесуэлы получало письма от Великобритании и Германии из-за «актов насилия против свободы британских субъектов и массированного захвата британских кораблей», а также отказа выплачивать внешние долги. Вскоре (в 1902–1903 гг.) военными силами этих стран была организована тотальная блокада венесуэльских портов, против которой и выступил Рузвельт. Американцы надавили на европейцев, дали денег Венесуэле и находившейся в практически аналогичном положении Колумбии. Последняя взамен согласилась предоставить США концессию на сооружение межокеанского канала на весьма льготных условиях. Колумбийское правительство было готово сдать Соединенным Штатам в аренду полоску земли для сооружения Панамского канала сроком на 100 лет за единовременную выплату в размере 10 млн. долларов и затем по истечении 9 лет – ежегодно по 250 тысяч долларов. Как уже говорилось выше, предложение было весьма выгодным для Вашингтона – ввиду зависимости Колумбии от поддержки США. Но все же колумбийские власти сохраняли известную самостоятельность, пытались маневрировать между группами зарубежных интересантов. И это Соединенные Штаты категорически не устраивало… В 1903 году по инициативе и при непосредственной поддержке США в северо-западных регионах Колумбии вспыхнули беспорядки. Вскоре провинция Панама провозгласила свою независимость. А Канал и земля около него отошла под полный контроль США.

Большая дубина в Карибском море. Карикатура на политику Теодора Рузвельта, 1904 год

Что такое Панама? Почему ее никогда не записывали официально в колонии? Страну, где право американских войск расквартировываться на ее территории закрепили аж в конституции. Это притом что еще 18 ноября 1903 года между Панамой и США был подписан «договор Хея – Бюно-Варильи», в соответствии с которым Вашингтон получил разрешение «на вечные времена» размещать вооруженные силы на территории Панамы и «обеспечивать контроль» над Панамским каналом. Также Соединенным Штатам передавались все права на строительство и эксплуатацию канала и право вмешательства во внутренние дела Панамы, если они представляли угрозу каналу. Видимо, недостаточно показалось. Разве это – суверенное государство? Чем вам Панама не Майсур или Хайдарабад? Неравноправные договоры, юридически ущемляющие права титульного правительства. Фактический иностранный контроль. Пожалуй, в Центральной Америке все было даже хлеще, чем в Индии: если тамошние впавшие в колониальную зависимость государства начали свою историю еще до появления англичан, то здесь целую страну создали под конкретный бизнес-проект.

А разница в том, что американцы подчеркнуто отказались брать на себя политическую ответственность за Панаму. Равно как и принимать страну на баланс. Вот договор, заключенный между двумя суверенными правительствами. Вот американские компании, которые в условиях свободной рыночной конкуренции (правда-правда) заняли доминирующие позиции в экономике «молодой демократии». Вот кредиты, которые тоже совершенно свободно брала Панама, а также другие, подобные ей страны – и они должны будут в свой срок за них рассчитаться. Все. Сравним вновь с Британской Индией, с Хайдарабадом и его регионом, именовавшимся Берар. Очень сходным с США и Панамой образом англичане в 1860 году взяли эти земли в долгосрочную аренду, хотя формально они при этом оставались под властью низама Хайдарабада. Там была отстроена железная дорога, что было главной целью, как канал у американцев, но этим дело не ограничилось. Британцы провели налоговую реформу, насадили хлопок и смягчили диктат мусульманского меньшинства над индуистским большинством. Весьма активно вице-король Индии и его подчиненные занимались администрированием и непосредственно в Хайдарабаде.

В целом британцы – для своей выгоды и так, как они это понимали, не спрашивая зачастую мнения местных, все-таки стремились к развитию Индии. Они не пытались целенаправленно консервировать тот социально-экономический базис, который некогда позволил им обрести в регионе господствующее положение. Британские управленцы воспринимали проблемы индийцев, хотя и созданные временами их же, колониалистов, вмешательством, как часть недочетов своей государственной и хозяйственной системы, с которыми надо бороться. Грубо говоря, усилиями Британии на смену старым и неконкурентоспособным местным ткачам пришли хлопок и его обработка. Начавшийся вследствие этого голод пытались купировать дополнительными продовольственными поставками, после – централизованно перестраивали сельскохозяйственную отрасль, ее структуру, в том числе и в формально независимых княжествах.

США в своих неоколониях вступают в игру только тогда, когда прямо затрагиваются их интересы. В остальных случаях проблемы негров шерифа… не очень беспокоят. Как правило, не требуется даже никаких особенных писаных договоров вроде того, что был составлен в 1903 году, – достаточно просто воспользоваться финансово-кредитным поводком, пригрозить прибытием вооруженных «коллекторов» (это в начале XX столетия – в наш век и тут можно действовать тоньше). И все. Необязательно даже заботиться о том, чтобы местные жители неоколонии были платежеспособными. Это раньше рынок сбыта требовался в первую очередь для реализации материальной продукции, а теперь – пусть первыми приходят банки, фонды, финансовые спекулянты – и сбывают деньги. Иногда – буквально воздух, бумажки, ничем не обеспеченные внутри экономики той страны, которая их печатает, но необходимые для мировой сферы обращения и очень нужные конкретным жителям очередной банановой республики, равно как и их правительству. Пускай берут кредиты – и уже на них покупают: кто истребители, кто автомобили, кто планшеты, а кто бутылки колы! Вернись все существующие доллары в экономику США – и ее ждет стремительный инфляционный крах, это общеизвестный факт. Но колониальная империя, которой как бы нет, а на деле – есть, преотлично их потребляет. И это – один из весьма важных факторов наряду с рядом других, почему апокалиптические прогнозы обесценивания доллара раз за разом не сбываются.

А теперь еще раз: неоколониализм – это размен иллюзорной свободы на реальное отсутствие ответственности. Вспомним, как в одной из глав мы останавливались на судьбе Бельгийского Конго. Страшная, кровавая, безотрадная, она вызвала и соответствующую реакцию в мире. О конголезских ужасах говорили знаменитости тех времен, о них писали выдающиеся авторы, однозначно и строго осуждало варварство и жестокость бельгийцев общественное мнение Европы. Наконец дело дошло до того, что, пользуясь этим, более крупные империалистические державы стали оказывать на Бельгию давление. Не проведи та ряд реформ – и англичане, французы или немцы вполне могли, прикрывшись как предлогом всеобщим возмущением, отобрать громадные конголезские пространства у маленького королевства. Практически не было таких случаев, чтобы кто-либо изначально объявил: мы, высшая раса, прибыли туда-то, чтобы воспользоваться всеми ресурсами, которые может предоставить эта местность, в том числе трудовыми, ради собственного блага. На словах все как одна колониальные державы пеклись о просвещении и развитии своих подопечных территорий. Понятно, что истинная подоплека колониализма была иной, но когда расхождение провозглашаемого и реального становилось слишком уж очевидным, то могли возникнуть проблемы, причем не только на местах, но и в отношениях с другими развитыми государствами. Сейчас до того, что в Конго погибло 5 миллионов человек, никому нет дела. И нет никаких ответственных за то, что произошла такая вот неприятная неожиданность, как война, кроме местных полевых командиров, а также дурной кармы и положения звезд на небе.

Есть и другие заметные «плюсы». При колониализме вы – организатор жизни колонии. Вы строите инфраструктуру, содержите колониальные войска, боретесь с национально-освободительными движениями. Последние периодически возникают неизбежно: по экономическим причинам вам нужно иметь определенный процент образованного слоя среди местных. Если у вас не режим жесткого апартеида, который автоматически обостряет ситуацию, то эти люди, по крайней мере часть из них, имеют возможность пройти обучение в ваших ведущих университетах, а выйдя оттуда, оказываются достаточно сознательными, чтобы возглавить борьбу за равноправие, готовую в любой момент перерасти в битву за независимость. Вы сооружаете сложную систему взаимоотношений с региональными элитами. Дифференцированно подходите к вопросу о степени вмешательства в жизнь местных общин. Адаптируете свои институты под ту или иную специфику. Тратите средства на борьбу с теми социальными язвами, которые дестабилизируют выстроенную вами систему: от кастовой структуры общества и до инфекционных заболеваний. В общем – масса издержек и сложностей.

А в неоколониализме ничего этого делать не нужно! Вы не несете никакой ответственности за то, что происходит в стране, для которой являетесь экономическим патроном. Они независимы. Любые договоры заключаются по обоюдному согласию формально равноправных сторон. Низкий уровень жизни? Жестокое социальное расслоение? Безработица? Вы тут совершенно ни при чем! Дороги и мосты, портовые краны и грузовые терминалы строятся теперь либо вашими, с позволения сказать, партнерами, самостоятельно и на свои деньги, либо на ваши, но выданные в виде кредита и под процент, который рано или поздно вернется к вам. Или же, если рассчитываться заемщику нечем, это станет надежным поводом для вмешательства, а также заставит правительство неоколонии идти вам навстречу в самых разных политических и экономических вопросах. В единой колониальной империи общая ценовая политика. При неоколониализме разные страны еще и конкурируют между собой за право встроиться в систему на ваших условиях, демпингуют, снижают издержки для ведения бизнеса в погоне за инвестициями. Насколько все упростилось! Зачастую вам даже не нужно заполнять рынок реальными товарами, которые кто-то действительно будет покупать. Достаточно вбросить деньги – и на них же в конечном счете за вас будет построена необходимая для организации широкого экспорта ресурсов инфраструктура.

Но что, если кто-то откажется действовать по вашим правилам? Не пожелает входить в игру под названием «международная торговля и глобальная экономика» на условиях, которые ему диктуют? О, все очень просто! Можно выделить три «защитных контура», если угодно их так называть.

Первый – зависимость элит. И отбор внутри них. Парадоксально, но факт: в колониальной империи метрополия, хочет она того или нет, понемногу воспитывает для своих колоний национальную элиту. Мохандас Карамчанд Ганди, позднее известный как Махатма, получил юридическое образование в Лондоне, а первый опыт борьбы за права индийских рабочих приобрел в британской Южной Африке. Джавахарлал Неру – выпускник Кембриджа. Отец-основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна тоже учился на Альбионе. Вождь Вьетминя Хо Ши Мин сделал свои первые шаги в сфере политики, проживая в Париже. И именно в ряды Французской коммунистической партии он вступил в 1920 году. При неоколониализме, напротив, стремящиеся интегрироваться в глобальный истеблишмент местечковые элиты стремительно сбрасывают с себя национальные одежды. Они умудряются даже чисто хронологически проводить больше времени не у себя на родине, а за ее пределами. И это логично, ведь при неоколониализме благосостояние – как их персональное, так и эксплуатируемой страны – зависит от привлечения инвестиций и увеличения объемом экспорта. Для этой цели нужно обзаводиться внешними связями, активно и деятельно предлагать себя на рынке. В то же время уровень жизни и потребления в странах первого мира много выше, а рисков – при условии лояльности крупным игрокам, решительно никаких. Если на родине нужно блюсти приличия, иначе разъяренный народ может прихватить за причинное место, то в заморских краях хоть умучай себя гедонизмом: если все происходит без шумных скандалов и явных нарушений закона, то никто тебе слова не скажет. Более молодая генерация элиты следует тем же путем за прежней, попутно еще сильнее отрываясь от корней. Она не в своей стране учится, одевается, кутит, знакомится и влюбляется. Нет. Она вращается среди «белых людей». И посмеивается, упиваясь своим превосходством, над диковатыми соотечественниками, оставшимися в банановой республике, которую этой молодой поросли в свой черед предстоит унаследовать. Поскольку бизнес-проект в отличие от государства – это собственность, которую можно взять и передать, а власть в бананалендах – даже та, что оставлена на долю аборигенов господами неоколониалистами – принадлежит отнюдь не гласным органам управления.

Кто из этой элиты должен вдруг почувствовать в себе зов крови и волю к борьбе? С чего и зачем, если вся прежняя их идентичность как раз выстраивалась вокруг своей непохожести на «простоватых» сограждан? Новому человеку выиграть выборы? Без денег? Без связей? О таком персонаже просто никто и не узнает. Либо его могут отправить в тюрьму. Выставить маргиналом. Не зарегистрировать. Украсть у него голоса. Причем наш гипотетический ниспровергатель устоев вполне может догадываться о том, с какой силой в конечном итоге борется, даже делать на этом упор в своей агитации. Но наиболее ожесточенное сопротивление ему пока будут оказывать вовсе не акулы империализма, а местные, «свои». Которые тут как раз с готовностью отказываются от всякого лоска цивилизации, ибо с дикарями джентльменские правила игры применять никак нельзя – им это поведал по большому секрету их лучший друг белый сахиб во время деловой встречи без галстуков. Да, элиты неоколонии воспринимают все именно так. Их сограждане – дикари, а вот они – нет. Потому что выбрались, выбились и ныне приняты в клуб тех, кто может смотреть на копошащихся в пыли муравьев свысока.

Второй контур. Если вдруг нежеланный лидер все же пришел на выборах к власти – это военный переворот, гражданская война, а с недавних пор – цветная революция, где ставится под сомнение легитимность или прозрачность электорального процесса. Медийный ресурс внешних игроков несопоставим с таковым у нашей несчастной Банании, равно как и профессионализм кадров. И очень скоро изумленным бананийцам нарисуют картину нелегитимной диктатуры, которая прокралась на самый верх пирамиды власти. Или мафии. Или террористов. Или… Народ будет колебаться – это неизбежно. Нет – его будут злить диверсиями на инфраструктурных объектах, выдавая их за ошибки новой власти. Не пойми откуда возникнут снайперы, которые метко подстрелят (непонятно зачем, но точно по прямому приказу тирана) несколько представителей первой волны протестующих. А наш глава государства вдруг осознает, что оказался голым королем. Вычистить весь старый аппарат управления в короткий срок нереально. Конечно, можно всех взять и уволить – но тогда государственная система как машина развалится на детали. Нет квалифицированных управленцев, которые учились бы не в тех же заграничных вузах, где получило образование и прежнее руководство. Нет таких, кто не получал своей доли от теневых схем старого режима, на что-нибудь не закрывал глаза. И уж точно нет тех, кто, пожелай взять его на крючок иностранные спецслужбы – купить, запугать либо то и другое вместе – покажет стальную стойкость. Может использоваться религиозный фактор, этнический, клановый. В старых колониях вы должны были всячески поддерживать порядок. А здесь – чем больше хаоса, тем лучше. Десятью разными дорогами идти к одному результату – какая-нибудь да приведет к успеху. Траты умеренные. Плюс в некоторых случаях местные тузы, задетые новой политикой, еще и приплатить вам могут.

Наконец, третий контур. Если ничто не помогло и режим остался прочным – это блокада. Вывод страны-ослушницы за скобки глобальной экономики и мирового рынка. Блокада и ставшие для нас ходовым словом санкции. Это – репутационные потери, а главное – уже вполне реальные убытки. Но только для наказуемого государства они куда больше, особенно в пропорции. Говоря образно, это как если бы бык и суслик разом похудели на полкило. Первый, в общем-то, может вовсе не заметить перемены. Второй же – умрет от голода и истощения. Для того чтобы ущерб был равнозначен, государству-эксплуататору должны разом объявить экономический бойкот почти все его малые экономические партнеры – а они, как правило, наоборот, стремятся поскорее занять место выбывшего соперника. Проще говоря, сработать может только массовая международная солидарность. А фактически – единовременная революция в приличном числе малых государств, которые сразу после этого будут действовать тесным блоком. Только так. Стран, которые слишком важны для глобального рынка и не могут быть от него изолированы, какие бы санкции против них ни вводились, способных к существованию в режиме относительной автаркии и обладающих необходимым потенциалом для обороны и противодействия открытой агрессии, очень немного. Китай, Индия, Россия, Иран – уже с натяжкой. Турция, Бразилия, Индонезия – под большим вопросом. Все. Для остальных борьба с объединенными действиями ведущих империалистических держав на экономическом фронте будет действительно схваткой не на жизнь, а на смерть. Битвой, требующей предельной мобилизации, крайне экономного расходования ресурсов, неусыпного внимания к военной сфере – и все это при неизбежном снижении уровня жизни. На практике такого рода задача оказывалась по плечу лишь государствам, выстроившим социалистическую модель хозяйствования. Зачистившим либо уже давно не имеющим компрадорской элиты, завязанной на зарубежные государства и корпорации, а также способным оперативно перебрасывать все производственные мощности на решение наиболее срочных и важных хозяйственных задач, купирование самых острых прорывов. Так жила Куба в 1990-х и начале 2000-х, когда прекратилась архиважная для нее кооперация в рамках единого соцлагеря. Так до начала эпохи Ына и реализации ядерного проекта жила КНДР. Так сейчас во многом приходится жить Венесуэле.

Есть ли в подобных условиях у Африки шанс на позитивные перемены? Какова текущая обстановка и что за тенденции сталкиваются сейчас на Черном континенте? Об этом автор позволит себе кратко порассуждать в послесловии.