Когда Вампилов учился на Высших литературных курсах, один из слушателей, Николай Сидоров, пообещал ему картину из числа подаренных земляками-владимирцами – на выбор. В день, когда отмечали окончание курсов, Вампилов вспомнил об обещании и выбрал себе этюд. «Почему он выбрал именно тот рисунок? – говорил Сидоров позже. – Ведь были же лучше и по сюжету, и по исполнению. Но Саша потянулся к этюду, на котором был изображён летний пейзаж с перевёрнутыми лодками на берегу водоёма. Почему именно с лодками, да ещё и с перевёрнутыми?»

Перед смертью думать о своей репутации? А ведь вся жизнь – это перед смертью.

Есть любительские съёмки Вампилова на Байкале: таёжный, обросший чёрной щетиной. Улыбается, покуривает, садится в лодку, гребёт… Глеб Пакулов, снимая, зачем-то повернул камеру. При просмотре кажется, что переворачивается лодка, но человек почему-то в ней удерживается, не выпадает. Вампилов эту режиссёрскую находку оценил, посмеялись тогда с Глебом…

Владимир Жемчужников вспоминал, что года за два «распатланная привязчивая цыганка, от гадания которой Саня со смешком уклонился, злобно предсказала ему скорую смерть».

После гибели все эти пустяки, все случайно оброненные слова невольно стали восприниматься всерьёз – жутким предзнаменованием, сигналом тревоги, страшным пророчеством.

В 1969 году Василий Шукшин снимался в фильме «У озера» Сергея Герасимова. Это одна из первых экологических картин в СССР. Она полна перекличек с ещё не написанным тогда «Прощанием с Матёрой» Распутина: Байкал (он не значится в титрах, но именно Байкал – подлинный заглавный герой этой ленты), целлюлозно-бумажный комбинат, столкновение интересов природы, человека, народного хозяйства…

Вскоре Шукшин написал рассказ «Сильные идут дальше», действие которого происходит на берегу Байкала – по всем приметам в Слюдянке или соседнем Култуке. В рассказе городские очкарики-туристы спорят, глядя, как штормящее озеро выбрасывает палки на берег:

«– …В шторм… в житейский, так сказать, шторм выживают наиболее сильные – кто дальше отгребётся.

– Это слишком умно…

– Это слишком неверно, чтобы быть умным.

– Почему?

– Вопрос: как оказаться подальше от берега?

– Я же и говорю: наиболее сильные…

– А может быть, так: наиболее хитрые?

– Это другое дело. Возможно…

– Ничего не другое. Есть задача: как выжить в житейский шторм? И есть решение её: выживают наиболее „лёгкие“ – любой ценой. Можно за баркас зацепиться…

– Это по чьему-то опыту, что ли?

– По опыту сильных.

– Я имел в виду другую силу – настоящую.

– Важен результат…»

Этот рассказ, в котором едва не тонет местный парень, Шукшин написал за два года до гибели Вампилова. Сам Шукшин переживёт Вампилова опять-таки на два года, причём умрёт тоже не совсем на суше – в каюте парохода, пришвартованного к берегу Дона в станице Клетской.

…В начале 1972 года Вампилов был в столицах. В театре Станиславского Товстоногов-младший репетировал «Прощание в июне», Геннадий Косюков в театре Ермоловой – «Старшего сына». Вампилов участвовал и там и тут. Поехал в Ленинград на премьеру «Двух анекдотов», заключил договор с Ленфильмом на киносценарий, вернулся в Москву, обсуждал с Иллирией Граковой издание сборника пьес.

Осенью намеревался опять отправиться в столицы. А лето, оказавшееся последним, решил провести дома – в Иркутске и на Байкале, у Пакулова. Рыбачил, писал «Наконечникова», смотрел, какие дома продаются в Порту Байкал. Даже начал переговоры о покупке дома в пади Щёлка, но хозяйка сказала: погоди, вот выкопаю картошку – тогда…

Мы торопимся, но всё-таки мы не успеем.

Мечты, которые сбываются, – не мечты, а планы.

Самые прекрасные мечты всегда несбыточны.

Вместе с Пакуловым приобрели лодку – лёгкую дюралевую «казанку» с мощным мотором «Вихрь» (у некоторых модификаций «казанок» к бортам в кормовой части приклёпаны так называемые були для повышения остойчивости, но у этой лодки булей не было). Летали на ней по Ангаре и Байкалу. Бывало, встречались им и опасные топляки – притопленные брёвна. Вампилов, заядлый рыбак, вообще старался каждое лето выбираться куда-нибудь к воде – если не Байкал, то озеро Фролиха, река Белая… Несколько раз попадал в опасные ситуации – то при рискованной переправе через реку, то когда вплавь, в холодной воде, догонял отвязавшуюся лодку…

Смерть – не где-то далеко впереди, она всегда караулит рядом, а судьба терпит беспечность лишь до поры. Пока судьба Вампилова берегла.

В тот последний день, 17 августа 1972 года, они были в Порту Байкал вместе – Пакуловы и Вампиловы. Здесь же собирались отметить тридцатипятилетие Александра. Этот день был, выражаясь словами Фазиля Искандера, «праздником ожидания праздника».

…«Байкальское Переделкино», наши дни. Берег, горы, распадки… Дома иркутских писателей – Распутина, Иоффе, Лапина, Жемчужникова. В одних живут дети-внуки-родственники, другие, потеряв хозяев, медленно рассыпаются («Живите в доме – и не рухнет дом», – писал Арсений Тарковский). Вот и дом Глеба Пакулова. Это Молчановская падь – вторая от истока Ангары, по левому берегу. По-сибирски основательный дом 1925 года постройки: наличники, завалинки… Здесь в своё время гостили и Евгений Носов, и Виктор Астафьев (врос в землю камень, имеющий форму кресла, – Астафьев сидел здесь на солнышке, грел больную спину). Здесь Вампилов провёл последние часы своей жизни. Отсюда 17 августа 1972 года, радостный и воодушевлённый, спускался к Ангаре, чтобы уже никуда не вернуться…

Из воспоминаний вдовы Пакулова Тамары Бусаргиной:

«Семнадцатого августа, днём, Глеб Пакулов, против обыкновения, рыбачил не очень удачно – непогода. Пришёл домой огорчённый – хотелось встретить ухой Сашу, которого ждали с часу на час из Иркутска. Успокоились на том, что ко дню рождения Вампилова (19 августа) время ещё есть, и рыба, даст Бог, будет – Глеб рыбак фартовый. Несмотря на шторм и задержку переправы из Листвянки, всё-таки Вампилов ближе к вечеру приехал из Иркутска, где у него были срочные дела, в том числе (об этом Глеб знал) и сердечного свойства. Мужчины решили сплавать на самое рыбное место на берегу нашего Молчановского распадка, на „каменуху“ [берег Ангары]. Некоторое время спустя мы с Ольгой пришли туда. Клёва не было – Глеб поймал лишь небольшенького хайрюзка. До темна время ещё оставалось, и Саша предложил съездить в Листвянку, прикупить что-нибудь к своему дню рождения: дата ведь нешуточная – тридцать пять лет! Мы с Ольгой решительно воспротивились этому вояжу – море ещё штормило, большие валы с Байкала доходили до нашего распадка, неся с собой остатки разбитых плотов. Но вскоре рейсовые суда из Иркутска стали храбро вплывать в Байкал, и остановить мужчин от поездки в Листвянку было уже нельзя. Брать с собой нас они явно не хотели, на чём мы настаивали; их уловки избавиться от нас с Ольгой сработали позже, но в Николу (посёлок напротив нашего распадка) поплыли все вместе. Пока переплывали в „казанке“ Ангару, все вроде бы согласились в том, что в Листвянку плыть не стоит – и море ещё не успокоилось, и дело к вечеру. Глеб решил попытать рыбацкого счастья в Николе. Кажется, Саша тоже закинул удочку, но скоро оставил эту затею. Обычно сдержанный, спокойный, он явно не находил себе места, был взвинчен, зачем-то сел в лодку, стал делать какие-то кульбиты на волнах – таким шалым я его ещё не видела. Наконец, сделав круг на воде, он решительно подплыл к берегу, и (не могу сейчас объяснить – почему), когда он нас, женщин, пригласил покататься, мы с Ольгой сели в лодку… Саша включил скорость и, буквально ввинчиваясь в валы, стал пересекать Ангару. Было страшновато, но от тех минут у меня на всю жизнь запечатлелась картина – ветер отбросил Сашины волосы назад, и я впервые увидела лоб Вампилова – он начинался с макушки, лицо сделалось вовсе незнакомым, и, чего я раньше не замечала, а Саня-то, оказывается, бурят… Вампилов высадил нас с Ольгой приблизительно в двух километрах от нашей пади и, отчалив веслом, завёл мотор и поплыл к Глебу в Николу. Уже на середине реки Вампилов увидел рейсовый пароход из Иркутска, но вместо того, чтобы отойти от него на безопасное расстояние, помчался к нему на всех парах и давай кататься на волнах. Мы с Ольгой молча наблюдали Сашино озорство, капитан грозил ему кулаком, Глеб с никольского берега кричал ему кое-что по-русски… Прибрели с Ольгой к своему распадку и сели на крышу заброшенной… бани. Оттуда было хорошо видно, как „казанка“ поплыла вдоль берега, долго её высматривали, маленькую, серенькую, еле-еле заметную лодочку, пока она не скрылась за Шаманом…»

Они всё-таки пошли в Листвянку, выйдя из Ангары в байкальскую воду. Дело шло к вечеру. Вампилов был в прекрасном настроении, даже пел…

Рассказы о том, как именно погиб Вампилов и спасся Пакулов, расходятся в некоторых деталях, но совпадают в главном.

Уже начинало смеркаться – да топляк и при хорошем освещении не всегда заметишь, тем более на высокой скорости. Когда лодка налетела на бревно, на руле был Вампилов. «В носу лодки осталась глубокая вмятина, обшивка порвалась, и даже был виден пенопласт», – свидетельствовал потом Владимир Скиф. Говорили, что на голове у Вампилова была рана – видимо, ударило о лодку.

«Казанка» перевернулась, друзья оказались в воде – в Байкале она ледяная даже в августе. Пакулов схватился за лодку, торчавшую кверху носом – там был воздух. На Глебе были тяжёлые болотные сапоги. Снять их в воде было почти невозможно, плыть в них – нереально. Вампилов – тот был в тяжёлых туристских ботинках, тёплой, на ватине, куртке – поплыл к недалёкому берегу. Одежда намокла и тянула вниз, но он доплыл. Вернее, почти доплыл. И вроде бы даже нащупал дно… Но тут не выдержало сердце.

Из рассказа Глеба Пакулова:

«…Решили половить хариуса да вина на день рождения добыть, тогда ведь с этим было непросто. Рыбачить поехали вниз по Ангаре, да не задалась рыбалка. Две-три рыбёшки. День был солнечный, яркий. Обратил внимание: в воде много брёвен… Накануне на Байкале гулял шторм и буквально на рейде Порта Байкал волны разбили плот… Пошли в Листвянку, что напротив Порта Байкал… Отправились вдоль берега к санаторию… Саня сидел на руле, я на носу. Не могу себе этого простить, ведь я был поопытнее». Здесь можно привести слова Тамары Бусаргиной о «зависимости Глеба от Сашиных решений», хотя Глеб был старше, о «странном пиетете», который помешал ему, служившему на Тихоокеанском флоте, в тот день сесть на руль… Вернёмся к рассказу Пакулова: «А Саня, известное дело, лихач… В штормовке, грубом свитере, туристских ботинках, ну прямо мариман. Скорость держал отменную. Мотор „Вихрь“ это позволял… Саня окликнул меня, попросил закурить. Дальше – удар, я в воде, перевёрнутая лодка рядом. Я сразу хватаюсь за неё, она рвётся из рук… Саня плывёт к берегу. Я кричу:

– Саня, плыви, плыви!

Сам зацепился руками намертво, одежды на мне много, не потяну до берега. А там люди стоят, автомобиль „Волга“, вижу, покуривают спокойно, за нами наблюдают. А Саня всё тяжелее и тяжелее плывёт, но плывёт. И вот он будто встал на ноги, высоко поднялся над водой. Несколько метров до берега и… Последнее, что я запомнил: он вдруг упал на спину, а „Волга“ на берегу быстро укатила».

По воспоминаниям одного из очевидцев, Пакулов кричал: «Саня, номер этого подонка запомни!» Вампилов кричал в ответ: «Глеба, давай к берегу!»

Напротив места гибели, на высоком берегу, рядом с Байкальским музеем, в память о Вампилове установлен обелиск[82]. Красивейшее место; невольно приходит ощущение, что он выбрал его сам – своим безошибочным драматургическим чутьём…

Много позже были опубликованы воспоминания очевидицы трагедии Ирины Орешкиной:

«Мне было тогда 17 лет, и нас вместе с моей подругой и одноклассницей Таней Мурашовой её папа повёз в Листвянку… Мы поднялись на камень Черского, потом поехали в Листвянку. Повернув налево, увидели, что на дороге, за поворотом от Лимнологического музея, на крутом склоне стоит мотоцикл и молодой парнишка возле него. А на воде, метрах в 50–60 от берега (точно сказать трудно, ведь вода очень скрадывает расстояние), торчит нос лодки таким куполом, и за неё держится мужчина.

Мотоциклист сказал что-то вроде этого:

– Здесь два парня развлекались, круги на воде выписывали, но прошла „Комета“ и лодку перевернула. Один попробовал доплыть и не доплыл… Другой во-он, держится.

Мы стали говорить: что же ты стоишь смотришь, надо что-то делать?

Он ответил:

– Машина уже ушла за лодкой, а больше что сделаешь?

Вскоре действительно показалась лодка, которая направлялась на помощь.

Я тогда не сразу обратила внимание, что метрах в 10–15 от берега на воде было видно тёмное пятно. Спасателями оказались двое ребят лет по двенадцать, они подгребли к опрокинутой лодке и забрали того мужчину, который держался в воде за лодку и причитал: „Что же это такое, спасите моего друга, это же Саня, Саня…“; потом подплыли к пятну. Это оказалась телогрейка, которая не успела совсем промокнуть и держалась на воде, как поплавок. Она и держала на воде тело.

И я увидела поникшую кудрявую черноволосую голову утонувшего человека…

А Глеб всё ходил босиком по каменистому берегу и бормотал: „Спасите Саню…“ Он был просто в трансе, его трясло, его буквально колотило. Фамилию, которую он называл, я тогда не поняла – не то Панфилов, не Вампилов.

Остановили автобус ЛАЗ – на нём и повезли в Листвянскую больницу пострадавших, живого и неживого… У меня была первая и единственная встреча с Глебом Пакуловым. Я по-своему ждала этой встречи – ведь я читала его воспоминания о том страшном событии и не могла согласиться с его фразой о том, что на берегу стояла белая „Волга“ и две женщины возле неё равнодушно созерцали… Эти две женщины были мы, но упрекать нас в бессердечии автор, наверное, не вправе – просто мы были настолько молоды и неопытны, что не знали, чем могли бы помочь ещё в той ситуации, когда самое необходимое уже было предпринято. Мы познакомились; я рассказала ему то, что видела; он сказал: „Да, девочка моя, это так и было…“ Но когда я сказала про „Комету“, он не согласился: „Нет, это был топляк“. Возможно, и в самом деле волна и подняла этот частично затонувший топляк».

Пакулов: «Как меня отрывали от лодки, помню смутно. Саня уже лежал на берегу. Его пытались откачивать, нечего было откачивать».

Бусаргина: «Позднее Глеб рассказывал, что от момента, когда лодка оказалась днищем вверх, и до того, как отцепили его руки от лодки, у него остались в памяти отрывочные картины – как булькнул и пошёл на дно бак с бензином, как поплыл Саша, крикнув ему: „Глеб, плыви!“, как вздулась куртка на плывущем Саше, как подпрыгивал на волнах спиннинг и как Глеб, хоть и удалось ему каким-то чудом снять один болотный сапог, понял, что плыть не сможет, и уцепился за лодку, которая уже встала „на попа“… С момента, когда руки Пакулова отцепили от лодки и привезли его на берег (удивительно, что это были подростки из семьи староверов Ильиных), и до моего прихода в листвянскую больницу, был, по словам Глеба, провал, сознание путалось».

Геннадий Машкин: «Вода в пять градусов по Цельсию сковывала руки, леденила сердце… Два поднаторелых девятиклассника из ближнего распадка услышали с рейда голос потерпевшего, спустили свою лодчонку и на вёслах подошли к перевёрнутой „казанке“. Отодрав Пакулова от днища (Владимир Скиф писал, что его застывшие, окоченевшие руки не получалось оторвать от борта, пришлось даже ударить веслом по пальцам. – Примеч. авт.), они затащили его в лодку и направили её к месту, где скрылся в волне пловец. Достали ребята Сашу с глубины двух с половиной метров. Пытались делать искусственное дыхание, но вызвали из уголка рта лишь струйку крови».

«…Поседевший Байкал сердито шумел, хлестал каменистый берег, точно на нём хотел выместить теперь всю злость, какую накопил за тревожную ночь», – написал Шукшин двумя годами раньше.

Пакулова и Вампилова привезли в Листвянскую участковую больницу. Часы Вампилова – обычные, водопроницаемые – остановились в ту минуту, когда лодка налетела на топляк. В карманах оказались деньги и перочинный нож.

Марк Сергеев: «Он закрыт с головой нестерпимой белизны простынёй, и только против рта алеет небольшое кровавое пятно, словно последнее невысказанное слово».

Позже Сержен Вампилова в стихах «Белая печаль» памяти единокровного брата напишет:

Главврач Виталий Иванов, засвидетельствовавший смерть Вампилова, вспоминал: «Очевидцы трагедии рассказывали, что лодка, в которой сидели эти двое людей, встала носом вверх; люди оказались в воде… Один из них… схватился за торчащую из воды носовую часть; второй – это был Вампилов – поплыл… Плавал он хорошо, просто, как можно было тогда предположить, не рассчитал свои силы… Но, как показали последующие события, может, лучше ему было бы оставаться у лодки. На берегу в это время кто-то побежал за лодкой. Лодка пришла, на ней и привезли на берег мужчину, который держался на воде, и второго, которого вытащили уже из воды… Пострадавших доставили в нашу больницу. Живого мы разместили в отдельную палату, второй в нашей помощи уже не нуждался и лежал в тамбуре… Я стал помогать тому, который остался в живых: растирал его, сделал согревающий укол, дал немного спирта. Он был в шоковом состоянии, переохлаждение давало о себе знать. Вы же понимаете, вода в Байкале такая холодная, что запросто может вызвать гипостезию. В таком состоянии человек сначала засыпает, а потом… Вампилов погиб не потому, что ему сил не хватило, а потому, что сердце не вынесло переохлаждения».

Ещё раз обратим на это внимание: Вампилов не утонул. Его сердце остановилось от переохлаждения[83].

Придя в себя в Листвянской больнице, Пакулов поначалу думал, что спаслись оба, – он же сам видел, как Саня ступил на дно. Потом, когда узнал правду, позвонил из больницы Распутину, кому-то ещё…

Не находил себе места, пока мать Вампилова не сказала ему: «Приходи в себя. Жить надо. Работай, Саша считал тебя одарённым».

Потом многие спрашивали: Вампилов плавать-то умел? Умел, и хорошо. Сердце было больное? Да вроде было в порядке… (Один из друзей, впрочем, скажет потом, что незадолго до рокового дня Саня будто бы пожаловался – мол, что-то закололо…) Но в ледяной воде конечности немеют почти сразу. Потом онемение идёт вглубь, а до сердца – считаные сантиметры.

Человек, который болезненно заботится о своём здоровье.

Кто-то говорил, что Вампилов поплыл, решив, что «перевёртыш» двоих не выдержит. «Почему не стал держаться за лодку? – говорил потом Распутин. – Да другой человек, он не мог кричать: „Спасите!“, достоинство не позволяло… Он должен был сам выбираться – и чуть-чуть не выбрался». Дело, может, не в достоинстве. Возможно, Вампилов просто решил, что доплыть до берега – шанс всё же есть, а оставаться у лодки в ледяной воде – верная смерть: пока ещё там помощь подоспеет…

Пакулов выжил, и иные сочли виноватым именно его: не уберёг, мол. Был соблазн даже сравнить его с Сальери, завидующим Моцарту, потому что на фоне Вампилова несложно потеряться. Хотя, скажем прямо, Пакулов – писатель хороший. Его книги по-прежнему читаются и переиздаются, взять хотя бы роман «Гарь» о расколе и протопопе Аввакуме. В 2014 году Рустам Мосафир снял приключенческий фильм «Беглецы» по мотивам его повести «Ведьмин ключ»…

И всё-таки многие вспоминают Пакулова не как художника, а только как человека, оказавшегося с Вампиловым в тот самый день в той самой злосчастной лодке. Ожесточившийся с годами Виктор Астафьев, который немало времени провёл в Порту Байкал у коллег-литераторов, в письме Леониду Бородину (кстати, иркутскому уроженцу) 2000 года прямо назвал Пакулова «погубителем Саши» – конечно, несправедливо.

Погибни Пакулов вместе с Вампиловым или вместо Вампилова – всё воспринималось бы иначе. Выжившего часто хочется назначить виновным – просто потому, что он выжил. А если бы погиб Пакулов, а Вампилов выжил, что бы мы говорили и думали?

Хотя и то, что случилось на самом деле, можно интерпретировать и объяснять по-разному. Например, и так: Вампилов беспечно, слишком беспечно управлял лодкой, проглядел топляк, а потом, бросив товарища, поплыл к берегу…

А если бы у лодки остались оба? Попытались поставить её на киль? С берега их уже заметили, и если бы продержаться ещё несколько минут…

Вопросы, сегодня не имеющие никакого смысла.

Похоже, они оба просто растерялись, неожиданно оказавшись в ледяной воде.

Так что не будем никого судить. Тем более что и Пакулова с 2011 года нет на этом свете.

Они были в одной лодке. А дальше – вышло как вышло.

Мы хорошие. Это я могу подтвердить даже на суде.

Геннадий Николаев: «Сказалось нервное перенапряжение, в котором он жил последние годы».

Роман Виктюк: «У человека должна оставаться энергия молодого организма – как у боксёра, в любом положении, в защите или нападении. Если этой энергии нет, беда… И когда в нём кончился запал ребёнка, он умер от потери этой энергии». Нет, запал-то как раз не кончился, на что указывают все факты и воспоминания. Просто поединок с Байкалом выдержит не каждый – неравные весовые категории…

«Стечение обстоятельств» – так называлась первая книжка Вампилова. Заглавный рассказ в ней начинается с программного тезиса: «Случай, пустяк, стечение обстоятельств иногда становятся самыми драматическими моментами в жизни человека». Роковым стечением, в котором слышится ток ледяной байкальской воды, всё и закончилось.

Хоронили Вампилова в Иркутске на Радищевском кладбище[84]. Вячеслав Шугаев вспоминал: «От оркестра мы отказались, помня Санину печальную усмешку, с которой он написал Сарафанова, музыканта из „Старшего сына“, играющего на похоронах».

В 2015 году в Иркутске похоронят и Распутина. Два ровесника, два «гения места». Но Распутин дожил до семидесяти восьми лет, его хоронили как мудрого старца, признанного классика – в Знаменском монастыре. Вампилов до возраста патриарха не дожил. Его похоронили так, как погребали обычных, рядовых иркутян. Как хоронят молодых, оценённых по-настоящему уже после ухода. Порой не успевших ни обзавестись собственным жильём, ни дожить до привычности обращения по отчеству. Геннадий Лысенко во Владивостоке, Олег Куваев в Подмосковье, Борис Рыжий в Екатеринбурге, написавший однажды:

Если не знать, где именно находится могила Вампилова, – сразу и не найдёшь.

Сюжет. Тщеславный покойник. Разговор с кладбищенским сторожем.

– Устрою местечко. Рядом академик. Был непьющий, некурящий. Справа артист. Приятный был человек, известный. Иначе говоря, будете лежать в культурной компании, на виду.

Сторож серьёзен, и обыватель серьёзен.

А всё-таки есть в этом какая-то красота, демократизм высшей пробы: Вампилов – среди своих. «Я с вами, люди» – так назывался его очерк о раскаявшемся и возродившемся к новой жизни рецидивисте. Со своим народом, со своими земляками, читателями, зрителями…

Байкал – крупнейшее на планете хранилище пресной воды: холодной, чистой, кристально прозрачной. Водоём площадью больше Бельгии, самое глубокое озеро Земли, причём, по словам учёных, продолжающее углубляться… Чудо света, сокровище, настоящая святыня.

Для России его открыл в 1643 году тобольский казак Курбат Иванов. Первое художественное описание дал непокорный протопоп Аввакум, пошедший в 1656 году в даурские земли с отрядом воеводы Пашкова. Байкал ссыльный раскольник пересёк на плоскодонном «дощанике», причём с приключениями: «На Байкалове море паки тонул». Именно Аввакум стал первым литератором, тонувшим в Байкале, но он, в отличие от Вампилова, спасся.

В конце XVII века «московский торговый иноземец», путешественник, дипломат Эверт Избрант Идес писал: «…Когда я… выехал на озеро, многие люди с большим жаром предупреждали и просили меня, чтобы я, когда выйду в это свирепое море, называл бы его не озером, а далаем, или морем. При этом они прибавили, что уже многие знатные люди, отправлявшиеся на Байкал и называвшие его озером, то есть стоячей водой, вскоре становились жертвами сильных бурь и попадали в смертельную опасность». О том же пишет в романе «Михаил Строгов» (1876) Жюль Верн, никогда, впрочем, в Сибири не бывавший: «Байкал любит, когда его называют морем. Если его называют озером, он разражается бурями. Но до сих пор ещё не было случая, чтобы кто-нибудь из русских утонул в нём». С «морским» титулом озера согласился и Чехов, проживший на его берегу два июньских дня 1890 года по дороге на каторжный Сахалин: «Байкал удивителен, и недаром сибиряки величают его не озером, а морем. Вода прозрачна необыкновенно, так что видно сквозь неё, как сквозь воздух».

Наряду с Волгой-матушкой и «тихим» Доном Байкал вошёл в число подлинно сакральных водоёмов России. Он воспет в народных песнях – от «По диким степям Забайкалья» до «Славное море – священный Байкал».

Не счесть стихов о Байкале.

Константин Бальмонт:

Игорь Северянин:

Есть среди этих стихов и такие, которые странным образом перекликаются с темой последней главы нашей книги. Вот довольно необычный текст, написанный Александром Величанским между 1966 и 1968 годами:

Главным певцом Байкала в ХХ веке стал не поэт, а прозаик – ангарский уроженец Валентин Распутин. Он писал: «Байкал, казалось бы, должен подавлять человека своим величием и размерами – в нём всё крупно, всё широко, привольно и загадочно – он же, напротив, возвышает его. Редкое чувство приподнятости и одухотворённости испытываешь на Байкале, словно в виду вечности и совершенства и тебя коснулась тайная печать этих волшебных понятий, и тебя обдало близким дыханием всесильного присутствия, и в тебя вошла доля магического секрета всего сущего». Ещё: «Как и с чем… можно сравнить его воздух и воду, его красоту? И красота ли это?.. Меньше всего для Байкала подходит понятие красоты. То, что мы принимаем за неё, есть впечатление иного рода – как бы надстоящее над горизонтом нашей чувствительности». Распутин снова и снова пытался постичь загадку Байкала, но ощущал лишь собственное бессилие: «…Всякая попытка проникновения в глубины, которых много в нём и помимо водных, приводит лишь к дальнейшему раздвижению его необозримости и неразгаданности».

Валентин Григорьевич не только описывал озеро, но и защищал его, много лет добиваясь (плечом к плечу с другими литераторами и учёными – от классиков Шолохова и Леонова до академиков Капицы и Лаврентьева) остановки Байкальского ЦБК – целлюлозно-бумажного комбината. Только в 2013 году тот наконец прекратил свою работу.

…Самые глубокие и трагические отношения с Байкалом выпали ровеснику Распутина, его товарищу и земляку – Александру Вампилову.

Жизнь автора сливается с его текстами. Смерть становится последним посланием. Творчество Есенина, Маяковского, Фадеева, Рыжего уже нельзя воспринимать вне трагического петельно-револьверного контекста…

«Жизнь прекрасна и удивительна», – сказал поэт и… застрелился.

Но у Вампилова – как-то слишком нелепо. Был человек на взлёте, в расцвете, только-только начал получать то, что заслужил, – постановки, славу… Ни войны, ни тюрьмы, ни убийства, ни самоубийства, ни даже мёртвого запоя. Буквально – в воду канул. Словно небо на минуту отвернулось от Вампилова – и настало для него вечное Забайкалье.

Люди устраиваются в жизни с такой серьёзностью и обстоятельностью, как будто собираются жить лет пятьсот.

Я хозяин своей жизни: хочу умру, хочу – нет.

Потом много говорили о «душной атмосфере застоя», сгубившей гениального драматурга. Любой, трагически рано ушедший из жизни в советское время, почему-то воспринимается как убитый этим самым временем. Или, как вариант, – безвременьем… Даже удивительно, что не появилось конспирологической версии о том, что Вампилов не просто погиб, а, к примеру, был убран госбезопасностью, убоявшейся разящей правды его ещё не написанных пьес; ходили же подобные версии о Шукшине, о Высоцком, да и вообще почти обо всех, кто ушёл непозволительно рано.

Но как быть с тем, что Вампилова убило священное море, наше чудо и гордость? Что его принял в жертву непознаваемый сибирский Солярис?

Что эта ранняя гибель, с которой нельзя примириться, объясняет, о чём говорит нам?

Бывает так, что судьба, преждевременно выхватывая человека из жизни – дико, до ужаса рано, – сберегает его от чего-то более страшного, чем смерть. Сохраняет его для вечности.

По крайней мере, в это можно верить, в это хочется верить. Иначе придётся признать, что эта смерть случайна, бессмысленна, а это было бы слишком страшно. Жажда смысла, нежелание мириться с ежедневной возможностью трагической случайности – в природе человека.

Кому не досталось долгой жизни, тому даются ранняя зрелость и мудрость. И ещё – особое зрение.

У Владимира Даля смерть толкуется как «возвращение жизненных сил… в общий источник». В метафизический, небесный Байкал духа – хранилище смыслов и сил, которое питает нас вечно. В это тоже хочется верить, держаться за это успокаивающее и примиряющее с трагичностью мира представление, как за ту самую соломинку, которой не досталось Вампилову.

«Когда эта лужа успокоится?» – занёс однажды он в записную книжку реплику о Байкале, придуманную для кого-то из своих героев. Уж не на эти ли слова Байкал обиделся?

Когда-когда… Никогда.

Жестокий режиссёр, ледяной Байкал не допустил хеппи-энда, но придал пронзительную и звенящую остроту всему, что успел написать Вампилов.

Читая о его гибели, всякий раз, как советский мальчишка, пересматривавший по двадцать раз «Чапаева», надеешься, что неумолимый рок уступит, даст слабину, что Вампилов спасётся, встанет на ноги…

Но нет. Вампилов, как и Чапаев, гибнет.

Смерть его неотменима. Но и жизнь – неотменима.