Город Никольск, назначенный мне местом ссылки, в то время не имел и двух тысяч жителей. Он был весь деревянный. В нем было две церкви (собор и кладбищенская церковь) и несколько казенных каменных строений – казначейство, полицейское управление, духовное училище, вот, кажется, и все каменное строение в городе. Самые богатые купцы жили в деревянных домах.

Главный вывозной товар из уезда был хлеб. Никольские купцы сплавляли его по Югу и Двине в Архангельск; для этого; на берегу Юга в конце зимы строилось около десяти, барок; весной их спускали на воду, нагружали хлебом и отправляли вниз по реке.

Первую ночь в Никольске я провел в каталажке при полицейском управлении, в которой, кроме меня, сидел всего один заключенный, местный крестьянин, посаженный в тюрьму по распоряжению лесничего за самовольную порубку леса в казенных дачах.

На другой день меня позвали в канцелярию исправника. Это был доброжелательный человек; он встретил меня приветливо и с первых же слов осведомился – чем я буду жить в Никольске.

«Есть ли у вас какое-нибудь имение?» – спросил он меня. «Никакого», – ответил я.

«Так на какие же средства вы прежде жили?» – «Зарабатывал собственным литературным трудом».

«Я бы, – сказал исправник, – с удовольствием дал бы вам место в своей канцелярии, потому что мои канцеляристы ужасно безграмотный народ, но министерские циркуляры запрещают мне это. Когда поживете здесь, может быть, что-нибудь и придумаем. А пока надо вас пристроить на квартиру».

Затем он крикнул по направлению прихожей: «Позовите мне Демиденкова.

Через несколько минут к столу, за которым сидел исправник, подошел городовой.

«У тебя кухонька, кажется, никем не занята?» – спросил его исправник.

Исправник не только подробно знал расположение комнат у обывателей, но и то, какие специальные названия дают отдельным комнатам.

«Кухонька» оказалась свободной, и исправник приказал Демиденкову поместить меня в ней.

Квартирный вопрос разрешился без всяких затруднений. Теперь это уже не совершается так легко. Исправник не может так без церемонии распоряжаться недвижимым имением обывателя, и немало приходится слышать рассказов о мытарствах, которые претерпевают политические ссыльные, ища себе квартиру.

Демиденков повел меня в свой дом, не заходя в каталажку, где оставался мой узел. Это была необходимая тактика, потому что его жена, Елизавета Григорьевна, была строптивая женщина. Введя меня в комнату, в которой он жил со своей женой, он поставил для меня табурет, недалеко от входной двери, и, обращаясь к жене, которая сидела под окнами, сказал: «Вот, баба, исправник прислал тебе жильца в кухоньку».

Сразу последовал взрыв. Елизавета Григорьевна, вскочив, начала ругать и мужа, и исправника: исправника за то, что распоряжается чужим добром, не справляясь с желанием хозяев; мужа за то, что не смеет слова сказать своему начальнику.

Провинившийся муж большей частью молчал и нередко только оправдывался: «Начальство! Ничего не поделаешь».

Потом Елизавета Григорьевна замолчала и стала ставить самовар. Когда все было готово, на стол была поставлена чайная посуда, самовар уже стоял на подносе и чай был заварен, Елизавета Григорьевна уже совершенно другим тоном, спокойно и ласково, сказала мне: «Садитесь к столу».

Итак, властью исправника, я был водворен в кухоньке.

Небольшой домик Демиденкова был построен так называемой связью. В нем было три комнаты: средняя, по-видимому, была прежде холодная, это были сени; потом эти сени были обращены в теплое помещение и разгорожены поперек перегородкой. Вот эта-то часть бывших сеней, отделенная перегородкой, и носила у Демиденковых название «кухоньки». Одна стена этой маленькой комнатки во всю ширину была занята русской печью, тело которой было выдвинуто в соседнюю комнату. У другой стены, против печи, была поставлена кровать, а под окном, между печью и кроватью, стоял стол. Кухонька была такая маленькая, что, севши на кровать, я мог свои пятки подтянуть на шесток.

Я прожил в доме Демиденковой два года и вспоминаю ее с благодарностью. Это была вспыльчивая женщина, но очень религиозная и добрая. В первый же день она меня спросила о положении моих финансов. Когда она узнала, что я принес с собой только 13 рублей, она сказала, что на эти деньги можно будет прожить два месяца, если я не выйду из той сметы, которую она мне составит. Сейчас же я должен написать своим друзьям в Петербург письмо с извещением, что я в Никольске; тем временем, пока эти два месяца проходят, друзья пришлют деньги. Затем она составила смету моих расходов на эти два месяца. В это время был предрождественский пост (Филипповка). Она посоветовала мне купить трески самого низкого сорта: два низших, называются «Сайва» и «Пайва»; я теперь не помню, который из них ниже.

«Так смотрите же, – говорила Елизавета Григорьевна мне, – непременно купите самого низшего. Если вы одним сортом купите выше, вы выскочите из сметы».

Затем из этой трески, по ее предположению, я буду каждый день варить уху, а по воскресеньям – жарить на постном масле. По ее же совету я купил гороховой муки, чтобы делать кисель. Предполагалось, что готовить пищу я буду сам в своей кухоньке. Выполняя ее план, я купил два горшка: большой для ухи, маленький для киселя и еще третью посудину – латку, чтобы жарить треску. Вот и весь был мой кухонный инвентарь. «Ухват, клюку – покупать не надо, – сказала она, – у меня есть лишние, и я вам дам даром». Потом она мне из своего запаса отсыпала, по «божеской» цене, ведро картофеля и ведро луку. Чай мы условились пить за одним столом. Я купил чаю и сахару в количестве, какое она указала; заваривала она чай поочередно: одну неделю мой чай, другую – свой. Когда мы садились к чаю за стол, на стол ставились две сахарницы: так был устроен, по ее предначертаниям, мой стол. Она позаботилась и о моей постели. В указанном ею магазине, по указанной ей цене, я купил тику, из которого она сшила мне сенник и сенную подушку. На простыни и одеяло моих финансов не хватило. «Будете пока покрываться своим арестантским зипуном», – сказала она.

И вот я зажил новой жизнью в Никольске.

Вставал в четыре часа утра и затоплял свою печь. Умывшись, тотчас же шел в соседнюю комнату, в которой жила Елизавета Григорьевна, где она в это время уже приготовляла чай. Убранство в этой комнате было обычное, мещанское: белые стены; в одном углу русская печь, с курятником под шестком; в другом углу кровать, с перинами под пологом; в третьем – «судки», т. е. божница; кроме того: шкаф с посудой, с тарелками, поставленными на ребро у задней стенки полки для кастрюль и другой металлической посуды.

Зимой мы пили утренний чай очень рано, до рассвета. Комнату освещала лампа, стоявшая на столе. Иногда в это время Елизавета Григорьевна выпускала кур из-под шестка, и они бродили по комнате. Я сидел спиной к курам; от наших тел на полу лежали тени. Пока эти тени были неподвижны, они не беспокоили кур, но, если кто-нибудь из нас сделает движение рукой и тень пробежит по курам, птицы приходили в хаотическое смятение: они, как сумасшедшие, взлетали на воздух и кричали. Им, вероятно, казалось, что мировой порядок нарушался, как, вероятно, птицы думают и в то время, когда бывает солнечное затмение.

Напившись чаю, я принимался варить свой обед: в большой горшок наливал воды, опускал в него треску, крошил немного картофеля и луку и ставил на огонь. Потом заваривал из гороховой муки кисель. В течение филипповок у меня обед, таким образом, состоял из двух блюд; хлеб к обеду Елизавета Григорьевна отпускала мне за плату из своего запаса.

Когда подошло рождество, Елизавета Григорьевна ввела некоторую перемену в моей кухне: она отправила меня на базар с заказом купить теленка. Все это время я слушался ее приказаний, как покорный сын; она только делала распоряжения, а на рынок ходил я сам и в точности исполнял, что мне было приказано.

Телячья туша мне недешево досталась: я должен был взвалить ее себе на загривок, чтобы принести с базара на квартиру. У меня не было ни калош, ни пимов; пришлось сходить на базар в одних летних сапогах; не было перчаток, и я держал тушу за ноги голыми руками. Рождественский мороз щипал мне руки и ноги, а туша была не легка, пришлось дорогой несколько раз отдыхать.