В Москве нас поместили в пересыльной тюрьме, которая была перестроена из конюшен какого-то богатого барина. <…> Здесь вся толпа арестантов помещалась в одной огромной зале, которая, может быть, прежде служила манежем; народ кишел в ней, как на базаре.

Общее внимание толпы приковывал к себе смуглый кавказец, о котором говорили, что на его душе насчитывается несколько десятков убийств. Он держался в этой среде как царственная особа. Цепи его гремели, и он щеголял ими. Толпа расступалась перед ним.

Так как мне местом ссылки был назначен город Никольск, Вологодской губернии, то из Москвы меня отправили по железной дороге на Ярославль.

Был уже ноябрь месяц, надвигалась глубокая осень. Мои спутники стали мне советовать просить из казны меховое верхнее платье. В Москве еще было сносно, в Ярославле сразу погода переменилась.

Заявление о недостающих частях костюма делается арестантами во время приема партии. Арестантов вводят по одному в комнату, где за столом сидят 3–4 чиновника; они проверяют показания арестанта по статейному списку, допрашивают о его имени и фамилии, сверяют его приметы, смотрят, во что он одет, и проч. Эти чиновники третировали нас, как домашний скот, и так напрактиковались в чтении примет, записанных полицейскими писцами, что могли похвастаться умением читать физиономии.

Когда перед столом стоит арестант, чиновники держат пари: Любимовского он уезда или нет. Спрашивают арестанта. Оказывается, он, в самом деле, уроженец Любимовского уезда. Чиновник, определивший его родину, торжествует: он никогда не ошибается в этих определениях, потому что только у любимовских крестьян встречаются такие длинные и тонкие носы. Подошел и я к столу, за которым заседали знатоки носов, ушей и других статей.

Когда мой статейный список был проверен, я попросил чиновника снабдить меня полушубком. Один из них не соглашался удовлетворить мою просьбу: он ссылался на закон, по которому, будто бы, арестант, имеющий свое платье в целости, не имеет права требовать казенное платье. На мне был новенький пиджак, только что купленный в Свеаборге. Долго мне пришлось спорить с чиновником и убеждать его, что всю зиму проходить в одном пиджаке невозможно, тем более что я иду на север, где климат еще суровее.

Я пропустил рассказать, что у меня уже были пререкания с чиновниками из-за платья в Москве. Там, во время приемки, когда я подошел к чиновникам, сидевшим за столом, один из них начал настаивать, чтобы я снял с себя свой штатский костюм и переоделся в арестантское платье, надел на себя арестантский зипун, с тузом на спине. Он утверждал, что в Российской империи такой закон: арестант, высылаемый на поселение, должен до места идти в зипуне с тузом. Я уговаривал чиновников смилосердиться надо мной; я просил их представить, себе, как мне будет тяжело продолжать свой путь: я буду принужден свое штатское платье нести в узле за спиной.