Соседняя комната была дворянская, тут ожидали отправления в провинции на места своей родины представители дворянского «дна». Большей частью это – молодые люди дворянского быта, попавшие в участки за попрошайничество на улицах.

Тут находился молодой человек, служивший техником в одном богатом петербургском дворце; его обязанность состояла в ежедневном осмотре кранов водопроводных машин и труб. Ему были доступны все секретные места в богатом доме. Он забавлял свою компанию рассказами о фривольных картинах, которые ему приходилось рассматривать во время исполнения своих обязанностей и которые развешаны на стенах в укромных уголках, прикрытые занавесками. Таковы настоящие нравы тех сфер, которые настаивают на строгом соблюдении нравственности в других, не ихних кругах. И немудрено, что у нас бывали такие явления, что начальниками главного управления по делам печати, т. е. блюстителями нравов, становились такие люди, как Лонгинов, автор скабрезных стихов, или Соловьев, прославившийся рисованием пикантных миниатюр.

Другой молодой человек, с артистической шевелюрой, был сотрудником бульварной прессы, пописывал легкие рассказы.

Третий субъект производил впечатление диссонанса между французским языком, на котором он превосходно говорил, и фамилией Навозов, которую он носил.

С этой же компанией вместе помещался совсем молодой человек – юноша, лет пятнадцати, которого тоже взяли, как беспаспортного, как проживавшего в Петербурге без определенных занятий, и теперь отправляли к матери в Симферополь. Он весело и беззаботно переносил свою участь. По нескольку раз в день можно было его видеть с чайником в каждой руке, бегущего по коридору в кухню за кипятком и напевающего «тру-ля-ля, тру-ля-ля».

Совершенную противоположность этому несовершеннолетнему южанину представлял пожилой брюнет, на лице которого был написан вечный страх, как бы его дворянскому достоинству не было нанесено оскорбление. Он возмущался уравнительными порядками, заведенными в тюрьме. Не имея средств уехать из Петербурга в свою провинцию, он обратился к петербургскому начальству с просьбой дать ему прогоны на дорогу, но ему отказали в этом, а предложили отправиться по этапу, на что он и согласился; но при поверке арестантов он не хотел становиться в их ряды и постоянно воевал за свое дворянское достоинство.

В момент моего прохода через Петербург обер-полицеймейстером была предпринята усиленная чистка низших рядов столичного населения: всех лиц, не имевших определенных занятий, забирали и отправляли по этапу на родину. Каждый раз с этапом отправлялась толпа арестованных от двухсот до трехсот человек. Такая толпа, окруженная конвойными солдатами с ружьями, двигалась с Демидовского переулка к вокзалу Николаевской ж. д. Солдатам приказывалось как можно чаще оборачиваться назад и посматривать: не пытается ли кто бежать.

Нужно здесь сказать, что большинство арестантов не были преступниками; вся вина их заключалась только в том, что они не имели паспортов. Тут, в нашей компании, были даже такие молодые люди, которым и беспаспортность нельзя было поставить в вину. Отец послал из деревни своего сына в Петербург на заработки; сын проработал год, и написал отцу письмо, чтобы он выслал новый паспорт, вместо просроченного, или прислал бы денег на обратный путь в деревню, но отец не желает продлить отпуск сыну, не может собраться с деньгами и предоставляет судьбу своего сына на благоусмотрение столичной полиции, т. е. поступает так, как многие деревенские отцы, рассчитывающие, что не стоит тратить денег на дорогу сыну: казна пришлет на свой счет.

И все-таки, несмотря на то, что в нашей компании было много таких невинных людей, все мы, сплошь до одного, были скованы по рукам. Администрация, ради одной предосторожности, чтобы избавить себя от лишнего беспокойства, лишала свободы совершенно полноправных граждан. Так уважалась в России гражданская свобода.

Мы были в наручнях, которые соединяли нас попарно; трое наручней были соединены проволокой в одну связку, так что арестанты шли группами, или колоннами из шести человек. Шествие этапа взбудоражило всю улицу. Железо звенело; унтер-офицеры непрестанно кричали на солдат: «Оглядывайся назад».

На вокзале началась посадка в арестантские вагоны. Покровительство, которое мне оказывал помощник начальника тюрьмы на Демидовском переулке, продолжалось до конца; он поместил меня в вагон в одном отделении с теми дворянами, с которыми я познакомился в Демидовском переулке.

У входа в наш вагон меня встретили мои друзья: Омулевский, Битмид и живописно драпировавшийся в бурнусе своей жены Засодимский.

Был солнечный день. Я спокойно расставался со своими друзьями, полный надежд на будущее; никакая мрачная мысль не портила хорошего настроения. Но у входа в следующий вагон происходила раздирающая сцена: там садился в вагон тот купец с Ямской улицы, который занимался торговлей с Кронштадтом «темненьким» товаром. Его окружала семья – жена и дети, гимназист и гимназистка. Все они отчаянно рыдали.