Через руки Абакумова присылалось жалованье русскому консулу в Кульдже. Оно доставлялось в виде четырехгранных слитков серебра величиной с печатку туалетного мыла. Абакумов отправлял это серебро в Кульджу с одним из казачьих офицеров, находившихся в его распоряжении, но копальские офицеры, имевшие здесь свои дома и хозяйства, неохотно исполняли это поручение. Я предложил свои услуги, и Абакумов принял мое предложение. Таким образом, я расширил еще немного свои географические познания. Два лета, проведенные мной в семиреченском крае, познакомили меня с природой центрально-азиатских степей, с панорамами снежных хребтов, с кочующими фронтами киргизских аулов, теперь являлась надежда увидеть жизнь, кипевшую в большом китайском городе.
Нас поехало четверо: два казака, я и примкнувший к нам купец, имевший дела в Кульдже. До Кульджи мы ехали девять дней, на сменных лошадях, которых брали в киргизских табунах. Это было в декабре месяце. Утром, поймав и оседлав лошадей, ехали весь день до сумерок, в сопровождении одного или двух киргизских пастухов, а в сумерки искали ночлега или в киргизском ауле, или в «коше» пастухов, пасущих табуны на отгоне. Киргизы, наши спутники, обнаружили большую опытность отыскивать ночлеги. По-видимому, впереди ничего не видно, кроме снегов, покрывающих долины и горы. Но проводники намечают верный курс на какое-нибудь ущелье, они чувствуют, что из него пахнет дымом; приблизившись на более близкое расстояние, киргиз начинает выть по-волчьи, из ущелья раздается лай собак, и через полчаса мы сидим в коше у горящего костра.
Из дорожных картин в моей памяти осталось две. Между хребтами Сары-Нокой и Алтын-Имель вдоль дна долины проходит хребет второстепенной высоты. Дорога лежит по гребню этого хребта. Нам пришлось ехать по этому гребню уже после заката солнца, когда в аулах зажигались огни; мы увидели великолепную иллюминацию и в Сары-Нокое, и в Алтын-Имеле. На том и на другом хребтах в полугоре, т. е. на уровне, в котором мы ехали, появились огни, убедившие нас, что во многих ущельях стоят киргизские аулы. Мы ехали между двумя иллюминациями до самого ночлега.
Другая картина. Мы ночевали в бедном пастушеском коше, в одном из западных ущелий Алтын-Имеля. Вставши рано утром, мы выехали из ущелья, повернули сначала на юг, вдоль хребта, и вскоре сделали еще поворот на восток и начали подниматься по соседнему ущелью. Это был самый удобный перевал через хребет Алтын-Имель. Вскоре мы увидели впереди, у самой дороги, курган, или кучу насыпанных камней, в которую были воткнуты шесты, увешанные тряпочками и пучками волос. Это было «обо», какие обычно ставятся в Монголии на вершинах перевалов. Как только мы поравнялись с обо, перед нами открылся просторный вид на страну, лежащую по другую сторону хребта Алтын-Имеля. Меня поразила разница между двумя картинами по западную и восточную сторону хребта, между той картиной, которая оставалась за нашей спиной, и той, которую мы видели впереди себя. Сзади лежала равнина, сплошь покрытая глубоким снегом; впереди, от подошвы Алтын-Имеля, расстилалась другая равнина, которая имела желтоватый вид, потому что посохшая на ней трава была плохо прикрыта снегом. За этой желтеющей равниной виднелась горная гряда, протянувшаяся параллельно Алтын-Имелю и уступающая ему в высоте; что за ней далее, – трудно было разобрать, тянется ли там другая такая гора, или непосредственно за ней находится горизонт, над которым по небу протянулись слоистые облака, принимаемые за горные гряды. Когда мы спустились к подошве перевала, солнце стало нас так припекать, что я должен был спустить шубу со своих плеч. Над нашими головами пел песни паривший в воздухе жаворонок. Контраст между холодной западной стороной Алтын-Имеля и теплой и бесснежной восточной был так велик, что нам казалось, будто мы въехали вдруг в совершенно другой мир: сзади осталась холодная Сибирь, а мы очутились в стране тепла и света. Мне представилось, что с Алтын-Имельского перевала в этих смутных неразборчивых полосах на горизонте, – то ли это гряды, то ли облака, – я вижу всю поверхность Китайской империи, вплоть до Тихого океана. Конечно, я знал, что если бы вздумал проверить это ощущение, я испытал бы страшное разочарование, так как между Алтын-Имелем и культурным Китаем лежит несколько тысяч верст монгольской пустыни, более таинственной, чем пустыня киргизской степи.
Здание русского консульства в Кульдже было построено на расстоянии около четверти версты от города. Оно было в китайском стиле, с завернутыми вверх краями крыши. Чтобы попасть в дом консула, нужно было предварительно пройти три пустых двора: так строятся дома китайских мандаринов. На третьем, т. е. самом заднем дворе, вместе с домом консула, было еще несколько флигелей, где помещались квартиры для секретаря консула, для приезжающих на время русских купцов и пр. Меня поместили в комнату рядом с квартирой секретаря, мне пришлось прожить здесь около недели в ожидании, пока секретарь приготовит почту для отправления в Россию. Каждое утро консул заходил в канцелярию посмотреть на работу секретаря. Сделав ему несколько указаний, он заходил в мою комнату и подолгу беседовал со мной. Он снабдил меня книгами из своей библиотеки, номерами «Вестника Географического Общества»[47], журнал, который я любил и с которым познакомился еще в кадетском корпусе. Прочитанное накануне служило отправной точкой для наших разговоров.
Иван Ильич Захаров был первый ученый (впоследствии получил кафедру маньчжурского языка в с. – петербургском университете, издал маньчжурский словарь и напечатал несколько научных статей о Китае), с которым меня столкнула жизнь. Каждый день я ходил к нему обедать. После обеда всякий раз он приглашал меня на прогулку по дороге, ведущей от консульства в Россию. Иван Ильич говорил мне, что он каждый день совершает эту «милую дорогу», потому что ему кажется, она на несколько минут приближает его к родине. В этих беседах меня очень заинтересовал отзыв Захарова о сибирских приказчиках. Он говорил, что это необыкновенный народ, непохожий на приказчиков Европейской России. Во время проезда по Сибири, по дороге из Пекина в Петербург, ему приходилось не раз встречаться с сибиряками-приказчиками, едущими или возвращающимися с Макарьевской ярмарки или из Ирбита, и беседовал с ними за чашкой чая на почтовых станциях. Они, по его словам, удивляли его своими умными рассуждениями и более широкими, чем у их западных товарищей, взглядами. <…> «Сибирь, – говорит Захаров, – пока только беззаботно белкует и соболюет, но придет время, она скажет свое слово». Это мнение внушили ему наблюдения над сибирскими приказчиками. Большей широтой своих взглядов сибирские приказчики, вероятно, обязаны необыкновенному размаху своих ежегодных разъездов от Кяхты или от Якутска до Ирбита и Нижнего. Я сразу почувствовал родственную связь с этими заинтересовавшими меня приказчиками, и мне захотелось самому встретиться с ними и послушать их.
Вероятно, в этих разговорах с сибирскими приказчиками Захаров уже слышал смутно звучавшие струны сибирского патриотизма. Я обрадовался тому, что нашел собратий, хотя я их еще не видел и не слышал. Во время моей жизни в глухих местах Алтая и киргизской степи встреча с Захаровым была, кажется, первым случаем, когда я сознал свои местные, до того времени скрытые, инстинкты. Вернее же сказать, что во все это время до возвращения в Омск я только наблюдал сибирское общество, знакомился с жизнью, приглядывался к народной массе, и никаких сибирских дум в моем уме не формировалось. Словом, до возвращения в Омск я, по выражению Захарова, только» «белковал» и «соболевал».
Проживши несколько первых дней в консульстве, я начал чувствовать себя как бы в заточении. Приглядевшись к жизни своего соседа, секретаря консульства, я заметил, что он не чувствует себя свободным, каждый свой шаг он делает с оглядкой, окажется ли он допустимым с точки зрения консула… Я почувствовал, что и мне нужно сообразоваться с установленным в консульстве режимом. Мне хотелось побывать в городе; во избежание каких-либо затруднений нужно было попросить у консула проводника из числа казаков, служащих при консульстве. Выходило так, как будто бы я не мог посетить город без разрешения консула. А между тем город очень меня интриговал. Каждое утро, напившись чаю и севши к окну читать «Вестник Географического Общества», я слышу городской шум, это был какой-то «ревущий стан». Тысячи голосов ревели на разные лады. Ужасно хотелось знать, что там творится. А из консульства не было ничего видно, кроме каменных городских стен, построенных на вершине крутого обрыва.
Разрешение было получено, и я вместе с секретарем консульства и казаком верхами поехали в город. Въехали в городские ворота. Первые улицы, узкие и идущие зигзагами, были безлюдны; только в одном месте мы проехали мимо группы женщин, сидевших около калитки. Они имели размалеванные лица и были одеты нарядно. Секретарь объяснил мне профессию этих дам, но это было излишне, потому что ее можно было угадать по их развязным манерам. Одна из узких улиц привела нас в центральную; эта была немного шире остальных, битком набитая идущим и едущим народом. Словом, передо мной открылась картина, какую представляют большие города Китая. <…>
В Кульдже же, как и в других больших городах внутреннего Китая, большая улица была превращена в сплошную выставку товаров, которые интригуют человека, незнакомого с китайской культурой, своей загадочностью. Множество мелких вещей, галантерейных товаров вызывали во мне неразрешимые вопросы о их назначении. Как в других городах, по улице двигались два ряда городских повозок, один другому навстречу. Эти повозки следовали по глубоким колеям, выбитым колесами. Промежуток между колеями имел вид террасы, чуть не в аршин высоты, которая сплошь была уставлена столами продавцов. Все остальное пространство между стенами улицы, движущимися повозками и сидящими на террасе продавцами было занято разносчиками товаров, семенившими своими ногами под тяжестью коромысел, на которых они несли товары. Каждый продавец оглашал улицу криком, называл свой товар.
Все это было для меня необычайно и в высшей степени любопытно, и эти коромысла с чашами на уровне колена, в которых лежали новые башмаки или какие-нибудь овощи, и костюмы, в которые была одета эта толпа, оригинальные повозочки, кучера, сидящие боком к хвосту лошади и понукающие животное криком: «тр» или «и-и!», картонные, подбитые мехом, чехлы на ушах богатых людей – все это было для меня очень ново и представлялось в таком изобилии, что, если бы я вздумал обратиться за разъяснением к своим спутникам, то мог бы их до смерти замучить. Кричащая толпа была так густа, что мы с трудом пробирались вперед, и одна из наших лошадей своим задом покачнула лоток с яблоками – фрукты рассыпались по земле, тотчас же несколько комков глины полетело в наши спины. Инцидент, однако, не имел для нас дурных последствий, потому что мы погнали своих лошадей и быстро скрылись.
Чтобы познакомить меня с внутренностью китайских фанз, секретарь консульства предложил мне заехать в один купеческий дом; здесь приказчики угостили нас чаем с десертом из сушеных фруктов и китайских печений.
Впоследствии я порядочно насмотрелся на китайские города. Специфическим воспоминанием о Кульдже на всю жизнь остался запах горящего каменного угля. Мне случалось бывать и в других городах, отопляющихся каменным углем, но, вероятно, потому, что я впервые услышал этот запах в Кульдже, впоследствии малейший намек на него вызывал в моей памяти кульджинские картины: эти мелкие товары, разносимые на коромыслах, и уши в чехлах, и все другое.
Начало моей служебной карьеры было очень удачно. В первые же два года службы столько разнообразных впечатлений! Картины кочевого быта большого киргизского народа, напоминающие страницы Библии о временах Авраама, и Кульджа, которая так целостно познакомила меня с китайской улицей, этого на первый раз было совершенно довольно для молодого офицера, который зачитывался на школьной скамье путешествием Дюмон-Дюрвиля.