Наша вторая стоянка на р. Алматы омрачилась набегами киргизских шалунов. Каждую ночь поднималась тревога в казачьем табуне. Киргизы, чтобы угнать чужой табун, поступают так. Несколько всадников, с криком «ай-гай!», проносится через табун; табун бросается вслед за ними. Казаки, чтобы удержать лошадей, делают один или два выстрела из ружья, и табун останавливается. Чуть не каждую ночь тревога поднимала нас с постели. Раздавались крики «ай-гай!», выстрелы, бил барабан; шум надеваемой амуниции, около пушек загорались фитиля. Вскоре сделалось известным в отряде, что шалили люди, которых насылал Тоучубек из долины Чу. Смелость наших противников дошла до того, что однажды вечером, когда в нашем стане еще никто не спал, смельчаки унесли весь ужин из кухни полковника Перемышльского.
Пикетам, расставленным на ночь вокруг отряда, удалось наконец переловить целую компанию молодых людей. Перемышльский приказал наказать их розгами, а одного приговорить к расстрелянию. Я зашел в юрту Бардашова, чтобы не переживать эти жуткие минуты в одиночестве в своей юрте. Вдруг мы услышали крик толпы и топот копыт. Мы выскочили из юрты и увидели на степи убегающего молодого нагого киргиза и скачущих за ним казаков. Беглеца поймали, вернули к месту казни и расстреляли. Хотя я снова ушел в юрту и картины казни не видел, но в течение всей своей жизни испытывал угрызения совести, как будто и я участвовал в этом убийстве.
У меня о Перемышльском, сохранилось самое приятное воспоминание, как о гуманном начальнике, и если он решился казнить киргизского джигита, то, мне кажется, он очень боялся, как бы дерзости джигитов не разрослись до невозможного.
По-видимому, он получал через своих агентов сведения о замыслах в ауле Тоучубека. Он решился предупредить набег этого батыра на наш стан. Перемышльский взял с собой сотню казаков и ракетную батарею и отправился в долину р. Чу. В состав этого отряда попал и я. Булек снабдил отряд опытными вожаками, в числе которых был воинственный сарт Бек-таир. Шли мы только ночами, а спали днем. Для этих остановок киргизские вожаки выбирали глубокие овраги, в которых наш отряд превосходно укрывался от посторонних глаз. На переход от р. Алматы до хребта, отделяющего долину Или от долины р. Чу, мы употребили пять ночей. Как только закатится солнце, мы садились на лошадей, сон под солнечными лучами нас не удовлетворял вполне, и мы дремали на своих седлах; не замечаешь, как погрузишься в сон; но чувствуешь, что голова клонится вниз, и только когда она упадет чересчур низко, очнешься и сделаешь усилие, чтобы сохранить равновесие. Так мы все спали, сидя верхом на лошадях, но никто из нас не упал с седла. На лошадей этот перевернутый наизнанку порядок жизни подействовал тяжело; многие из них устали и могли дойти только до хребта.
Нам оставалась последняя ночь. Только что закатилось солнце. Перемышльский собрал казаков в кучу и сказал им речь. Он сказал, что задача нашего отряда наказать Тоучубека за его враждебные действия против русских; напавши на аул противника, казаки должны захватить все его табуны и стада и взять в плен его самого и его домочадцев, но людей не убивать и не оскорблять женщин: тех же, кто будет противиться, вязать по рукам и ногам. Я был настроен воинственно. Живя близко к казакам, часто в одной юрте, я очень сжился с ними, усвоил их взгляды. Им не нравилось желание Перемышльского ограничить их удаль, и они между собой высказывались против его гуманных намерений.
Мне было тогда только 17 лет. Казачья толпа вполне подчинила мой молодой ум своему авторитету. Когда Перемышльский вышел из казачьей толпы, я занял его место и сказал: «Нет, мы послушаемся только собственного голоса, – будем рубить и колоть». Вероятно, Перемышльскому сделались известны мои слова, но он был великодушен, и мой мальчишеский задор прошел для меня безнаказанно. Начальник отряда распорядился только ареной, на которой я мог бы обнаружить свои военные доблести.
Подойдя к подошве хребта, когда время приближалось к рассвету, Перемышльский отделил от отряда десять человек и приказал мне остаться с ними под хребтом, а сам с остальными казаками на рысях ушел вперед на вершину хребта. Моя строптивость, увлекавшая меня к неповиновению начальству, продолжалась. Он наказал меня, не пустил в аул Тоучубека, а я все-таки пошел в гору. Впрочем, оказалось, что я хорошо сделал. Подвигаясь вперед следом за ушедшим отрядом, я беспрестанно стал находить отставших от товарищей казаков вследствие усталости их лошадей. Утомленные ночным переходом, лошади совсем не могли двигаться вперед, падали и в судорогах на моих глазах умирали. Я должен был подбирать спешившихся казаков. В это время уже взошло солнце, мы вошли в ущелье, по скатам которого паслись киргизские табуны. Казаки начали ловить себе свежих лошадей, и вскоре мой весь отряд двинулся вперед с новыми силами. Когда я взобрался на гребень хребта, то под моим начальством оказалось уже полсотни казаков, т. е. половина всего отряда Перемышльского. Порядка в моем отряде не было никакого. Каждый казак действовал по собственной инициативе.
Большинство, впрочем, ехало толпой вокруг меня, но некоторые гарцовали по сторонам, взъезжая на возвышенности, с которых можно было бы увидеть, где находится отряд Перемышльского. В это время мне доложили, что два казака отъехали далеко в сторону, окружены киргизами и увезены в плен. Один старый казак подъехал ко мне и сказал: «Это непорядок. Нужно поставить казаков в строй». Я скомандовал: «Стройся!» и повел колонну вперед. В это время мне донесли, что полковник Перемышльский, разграбив аул Тоучубека, стоявший на равнине реки Чу, вновь поднялся на хребет с захваченным табуном и уже спускается на восточную сторону хребта по ущелью, лежащему рядом с тем, по которому мы поднялись. Я собрал отставших от отряда казаков на всем пути от подошвы до гребня хребта. Некоторые из них присоединились ко мне на самой вершине, и если бы я не пошел на хребет, а остался у его подошвы, то я не знаю, удалось ли бы им присоединиться к отряду.
Выбравшись на гребень, мы начали спускаться по тому же ущелью, по которому шел Перемышльский, и скоро, его нагнали. Казаки рассказали мне историю нападения на аул Тоучубека. Русский отряд подошел к аулу, когда люди в нем еще спали. Тоучубек вскочил с постели, бросился к лошади и ускакал. Захватить ни его, ни его жен не удалось. Успели захватить только младшего сына Тоучубека с женами; старшего сына в ауле в это время не оказалось. Захватили конский табун Тоучубека, до 700 голов и огромное стадо баранов; так как последние задержали бы ход отряда, то их бросили на месте и погнали с собой только лошадей.
Огорченный тем, что мне не довелось доехать до аула Тоучубека, принять участие в его разгроме и проявить свою храбрость, я, чтобы отстранить от себя нарекания в трусости, догнав отряд Перемышльского, поехал в его хвосте, сам себя сделав начальником арьергарда. На горах, сжимающих ущелье, виднелись фигуры киргиз, прятавшихся за кусты и камни. Они спускали на нас камни с гор, но это нам не угрожало особенной опасностью. Казаки зорко следили за горами, и, когда замечали, что камень сдвинулся с места, раздавались крики: «Берегись, камень!» Тогда мы все поднимали глаза кверху и или задерживали или ускоряли ход своих лошадей, чтобы пропустить камень или впереди или сзади лошади. У некоторых из киргиз были и ружья, из которых они стреляли по отряду. Одна пуля пролетела над моей головой, и я слышал ее свист. Один казак спешился и выстрелил по киргизу, пробиравшемуся по косогору; труп убитого скатился к подошве горы.
Выйдя из ущелья в илийскую равнину, пошли вдоль подошвы Тянь-Шаня на восток к стоянке на р. Алматы. Теперь мы шли днем, а ночью спали, но так же, как и в передний путь, спали под открытым небом на голой земле. Табун ставили в середине отряда, а казаки и офицеры располагались вокруг. Каждый казак держал свою лошадь в поводу на длинном аркане, чтобы она имела достаточно места щипать траву. В случае тревоги отряд вмиг мог окониться.
Вот нам уже оставался один день до р. Алматы. Чем ближе к Алмате, тем ближе к дороге подходят с правой руки горы Тянь-Шань. День был солнечный и жаркий, как и во все время нашего похода. Уже немного оставалось нам до нашего дома – вдруг вдоль нашей колонны, от ее головы до хвоста, бешено проскакал киргиз с криком: «Джау! джау!» (Война! война!). Сейчас же разъяснилось, что киргизы, принадлежавшие к нашему отряду и ехавшие впереди него, встретили двух киргиз, в которых они узнали тоучубековцев. В то время, как мы чебарили, т. е. громили аул Тоучубека, его старший сын с компанией джигитов был с визитом в нашем отряде. Они напали на казаков, находившихся на сенокосе и косивших траву. Русские бросились к ружьям, но не всем удалось добежать до балаганов, и четверых убили.
Совершив это дело, сын Тоучубека со своей компанией поехал домой по той же дороге, по которой ехал вперед, не подозревая, что встретится с нами. Наткнувшись на наших передовых киргиз, он бросился в горы.
Перемышльский вызвал охотников догнать шайку тоучубековцев. На этот вызов выехало человек десять, в том числе сарт Бек-таир, пристроившийся к нашему отряду еще на берегах р. Алматы. Присоединился к этой кучке и я. Мы скоро доскакали до входа в ущелье, но дальше пришлось ехать, поднимаясь на крутую гору по правому боку ущелья. Сын Тоучубека со своими джигитами в это время был уже в вершине ущелья и огибал его горловину. Его компания ехала шагом, да и мы не могли заставить своих лошадей идти быстрее. Казаки растянулись по косогору: впереди всех ехал Бек-таир, потому, что под ним была лошадь лучше, чем под остальными. Моя оказалась, самой бессильной, и я остался позади всех. Бек-таир кричал сыну Тоучубека: «Подожди! Дай мне догнать тебя». Но тот не принял этого приглашения. Один казак выстрелил по удалявшимся джигитам и убил одну лошадь, так что один джигит пошел пешком. Это, конечно, задерживало их бегство. Но вскоре они стали спускаться в какой-то овраг и скрылись, от наших глаз. Мы вернулись к отряду.
Подъезжая к р. Алматы, в версте или нескольких от нее, у самой дороги, мы увидели четыре шеста, воткнутых в землю, и на них четыре казачьих головы. Дело рук тоучубековских джигитов.
Спустя некоторое время Тоучубек прислал к Перемышльскому послов с мирными предложениями. Он обещал прекратить свои враждебные действия против русских и возвратил невредимыми захваченных его джигитами двух казаков, а Перемышльский освободил из плена его младшего сына с женами.
Вскоре меня отправили в Копал проводить гурт ротных быков, у которых разболелись копыта. В это время на меня была возложена неприятная обязанность – проконвоировать до Копала одного солдата, отданного под суд; днем он шел свободно, а на ночь казаки связывали его веревками, и каждый вечер я должен был осматривать, прочны ли веревки.
Так я и расстался с Верным до начала в нем какой бы то ни было оседлости. Когда я уезжал из него, никакой постройки в нем еще не было начато. Так и в настоящее время у меня с именем Верный соединено представление, как о широкой рытвине, по которой течет р. Алматы, между двумя грядами валунных отложений, по которой рассеяно только несколько юрт, поставленных под тенью яблонь новых деревьев, сказать другими словами, – как о прекрасной и теплой пустыне. На пути в Копал, на перевозе через р. Илю, я простился со своим товарищем Александром Лаптевым, о котором я говорил выше, в рассказе о кадетской жизни. На перевозе там же еще не было никакой постройки. Лаптев со своими казаками перезимовал в бараке, сооруженном из камыша.
Почему-то Перемышльский не потребовал моего немедленного возвращения в Верный, и я остался в Копале до зимы, очутившись в распоряжении начальника копальского отряда полковника Абакумова[45]. Это был один из интересных казачьих офицеров; между прочим, он стрелял мелких птиц, приготовлял шкурки и отправлял в Академию наук. Впоследствии списком этих птиц, полученным от Академии, воспользовался Чокан Валиханов: печатая в изданиях географического общества отчет о своей поездке в Джунгарию, он включил в этот отчет список птиц, добытых Абакумовым.
В Копале я нашел своего товарища по корпусу артиллерийского офицера Любимова; кроме того, сюда выехал и Лаптев. Таким образом, у нас составился кружок бывших кадет. Копальские дни памятны для меня тем, что здесь я впервые познакомился с русской журналистикой, вернее сказать – с журналом «Современник». Правда, «Современник» мне удавалось видеть еще в Верном; его выписывал, как я уже сказал, Перемышльский. В Верном я прочел «Асю» Тургенева, «Детство и отрочество» Толстого. Тогда в Копале в моих руках очутилась большая коллекция книжек этого журнала. В этих книжках были помещены тургеневские «Записки охотника», я прочел «Хорь и Калиныч», «Певцы», «Бежин луг», «Малиновая вода» и др. Я вижу личное счастье в том обстоятельстве, что мне пришлось читать эти прелестные вещи в обстановке южной семиреченской природы. В тех же книжках меня увлекала большая статья Кавелина[46], рецензия на «Быт русского народа» <…>. Если Кавелин не первый возбудил во мне интерес к русской этнографии, то он в значительной мере укрепил мою любовь к занятию этим предметом.