Вот уже двадцать два года, как Македония составляет часть Греции, а мы, жители Старой Греции, еще не знаем ее. Более того: в отношении ее мы продолжаем придерживаться воззрений тех времен, когда наши границы оканчивались высотами Мелуны[109]. Македония свыклась с нами, но мы еще не свыклись с Македонией. Мы устанавливаем между нами и ей расстояние даже большее, чем географическое, потому что это расстояние «мысли». Все, что происходит в ней, ее проблемы и жизнь доходят к нам через афинскую прессу (потому что разве кто-нибудь читал македонскую?), словно отдаленное и затихающее эхо, приблизительно такое, как доходило до римлян в эпоху упадка известие о сражении их легионов на краю империи… Большинство тех, кого государство направляет на место в Македонии, считают свое назначение в большей или меньшей степени (скорее в большей, чем в меньшей) проявлением немилости. Отправляясь к суровым берегам Понта Эвксинского, Овидий не считал себя настолько же изгнанником, как служащие, уезжающие из «центра» на македонские окраины. В Македонию уезжают только те, кто вынужден ехать: военные, служащие и иногда какой-нибудь афинский журналист, посланный рекламировать газету, которая еще только будет издаваться и обещает проводить систематический и пристальный обзор «жизненно важных проблем Македонии», обзор, который, разумеется, прекращается на первых же номерах, чтобы дать на колонках газеты место более «горячим» проблемам – политической демагогии, преступности и щекотливому чтению… Никто не отправляется в Македонию ради посещения ее самой, ради удовольствия познакомиться с этой Новой Грецией, на которую мы не переставали претендовать со времени «македонской борьбы»[110] как на самое ценное наше наследие и за которую мы вели две войны. Даже я, так часто отправляясь в большие поездки по Европе и Греции, и всегда снова отправиться в путь, никогда даже не подумал съездить в Македонию: даже я, для которого все далекое находится рядом, считаю ее далекой. Если путешествие в Индию или на острова Тихого океана, я всегда считал визитом, то поездку в Македонию – целым переселением. И это потому, что я не читал и не видел ничего связанного с ней, чтобы возбуждало мое воображение и внушало бы мне желание познакомиться с ней. Туризм, роль которого состоит в том, чтобы рельефно отобразить то, что прекрасного, живописного и интересного предлагает Греция, насколько мне известно, никогда не обращал внимания на Македонию. «Достопримечательная» Греция, ради которой существует вся его пропаганда, оканчивается на севере в Фессалонике с одной стороны и в Метеорах с другой. Остального нет: остальное образует своего рода terra incognita даже для внутреннего туризма. Альбомы, проспекты, фотографии, вся туристическая литература, вся информация игнорирует Македонию, останавливаясь у ее порога. Когда, проехав уже по всей Старой Греции и желая чего-то нового, я решил проехать в автомобиле по Западной Македонии и отправился к «специалисту» за некоторыми общими практическими сведениями, тот воспринял это примерно так, будто я спрашивал о Корее.

«А, вы едете в Македонию?», сказал он, располагаясь в кресле поудобнее, словно почувствовав себя счастливым из-за того, что не придется ехать туда самому, а затем добавил, словно подводя итог: «Вы очень намучаетесь…»

Итак, эту неизвестную и пренебрегаемую Македонию стоит увидеть, намучившись при этом не более, чем при посещении любого другого места в Греции. Ее следует увидеть даже если бы при этом пришлось намучиться больше.

Эта новая Греция – Греция новая: ее небо, климат, жизнь, пейзажи отличны от Старой Греции, которую она дополняет и продолжает. Конечно же, я имею в виду не географическое продолжение: Македония продолжает Старую Грецию разнообразием, красотой и достопримечательностями. Это уже не Греция археологических памятников и классических воспоминаний, счастливых берегов, бальзамных сосен, сияющих просторных горизонтов, напоенных солнцем пейзажей, сдержанных пластических линий и безводных сухих гор. Это Греция озер, больших пенных водопадов, темных лесов, ленивых илистых рек и тучных лугов; это Греция пастушеская и патриархальная, где по большим дорогам время от времени проходят стада и кочевые караваны куцовлахов, которые являются потомками римских легионеров, и загадочных саракацанов, живущих по своим неписанным законам; это Греция альпийская с суровым климатом зимой и всегда прохладным летом, облаченная в безграничное торжественное молчание, на высоких плоскогорьях которой не видно ничего, кроме черных низких палаток примитивных жилищ и больших орлов, медленно и величественно выписывающих круги в небе; наконец, это Греция плодородных равнин с высокими тополями, с посевами, над которыми, словно тень от облака, проносится ветер, это красные маки и фиолетовый чертополох, копающие землю крестьяне и прохаживающие рядом с ними аисты, присматривая за работой, словно надсмотрщики, поливная вода, старые деревянные мосты, небольшие деревни, из которых поднимается дым, а на минарете застыл, словно последний ходжа, аист, все это составляет непрестанно новые картины мирной живописной сельской жизни, дающие успокоение душе и наполняют глаза радостью…

Эта Греция менее пластичная и более живописная, менее «вечная» и более человечная. Ее свет не возносит душу к той божественной невозмутимости, куда возносит человека средиземноморский греческий свет, но здесь свет более сладостен. Радость, которую дарит мне эта Греция, – не чистая «духовная» радость, которую дает нам пейзаж Аттики, Олимпии или Дельф, но источниковая радость контакта с Землей, возвращения к ее медленному, прадавнему и нерушимому ритму. Эта земля, видевшая наводнения и отливы стольких завоеваний, осталась, как и земля фараонов, столь девственна, столь близка к юности мира, как и страны, оставшиеся на окраинах человеческой истории. Ничто из прошлого не тяготит ее, ничто не оставило на ней своей печати. В ее молчании не слышано, как говорят века. Я видел небольшие византийские церкви XI века, построенные ссыльными придворными, остатки большой Эгнатиевой дороги[111], по которой шли тяжелые римские легионы, могилы македономахов[112] и бойцов еще вчерашних войн, и все это словно пропало, словно было забыто в ее великом сельском молчании и в ее материнском лоне. И, наоборот, то, что в ней создает впечатление длительности в веках, показывает ее более губокий, неизменный характер и олицетворяет ее в вынесенных нами из нее воспоминаниях, – это большие стада быков, лениво освежающихся на берегах Галиакмона, прадавние арбы, которые медленно тащат черные буйволы по дорогам для повозок через большие зеленые равнины, гнезда декоративных аистов, венчающие минареты и колокольни, лай свирепых пастушьих собак по ночам у загадочных огней в жилищах под открытым небом, молчаливые угрюмые крестьяне, пашущие свою тучную землю, пустынные берега ее озер с немногими примитивными плотами, блеяние овец, которые возвращаются в загоны, приклеившиеся, словно ракушки, к слонам гор, и вид странствующих животноводов, которые перемещаются в зависимости от времени года с низких равнин на высокие плоскогорья: это зрелище заставляет вспомнить о людях мадленского геологического периода, у которых не было ни родины, ни законов…

Эту Грецию, которая расширяет наше видение Греции, продолжающейся из средиземноморской на балканскую, сохраняющей в своих селениях характер живописной турецкой изношенности и содержащей в своих недрах славяноязычное население, с которым смешались, словно химические удобрения с почвой в поле, сотни тысяч беженцев, эту Грецию приграничных укреплений, которую мы, жители Старой Греции, продолжаем считать отдаленной «фемой» нашего государства, мы должны познать не только из любопытства, но и из чувства долга и в своих же интересах.

Относительно того, что двадцать два года спустя после присоединения мы все еще игнорируем ее, повторю здесь известную фразу Талейрана, «хуже, чем преступление: это ошибка». Американец Эдди писал о ней, что ей предначертано оказать большое влияние на политику, на жизнь и на экономику греческого государства. И, действительно, в этой земле медленно и таинственно созревает зерно греческого завтра. Центр тяжести теперь (или позже) – Македония. Не только наше экономическое будущее основывается на ней, но также (и это самое важное) наша национальная безопасность. Итак, наше внимание относительно таковой, должно быть непрестанным, пристальным, неусыпным, а таким оно не было никогда. За двадцать два года с тех пор, как мы присоединили Македонию, мы полностью отложили на неопределенное время сращивание Старой и Новой Греции. Однако время – не всегда достаточный или не всегда верный помощник. В соответствии с древней мудростью не нужно только сидеть сложа руки. Тем более, что, хотя мы и совершенно не заримся на территории наших соседей, есть соседи, которые не перестали зариться на наши македонские территории и, что еще хуже, не перестали действовать ради этого на территории нашей Македонии.