В последнее время один журналист спровоцировал протестные митинги, выражения осуждения, бойкот его газеты в Македонии и ожесточенную полемику в прочей афинской печати, опубликовав в своей газете определенного рода информацию, которая подвергает сомнению подлинность эллинского характера Македонии.

Если я обращаюсь к этому «колючему» вопросу, то не для того, чтобы извлечь из него колючки, но наоборот, чтобы уколоть и вызвать таким образом боль у толстокожего греческого государства, единственно ответственного за недоразумения, которые еще и сегодня, то есть двадцать два года спустя после присоединения Македонии и обмена греческим и болгарским населением, могут встречаться у греческого журналиста, сколь бы легкомысленным не был этот журналист.

Чему же обязано своим появлением это недоразумение у греческого журналиста, недоразумение, которое тем более естественно (по крайней мере, внешне) может появиться у иностранного журналиста, побывавшего в Западной Македонии. Тому обстоятельству, что вдоль наших границ проживает славяноязычное население и что в области Эдессы-Флорины чаще слышно болгарский язык, чем греческий.

Если бы речь шла только о горожанах и крестьянах, которые, не зная греческого вплоть до присоединения Македонии, еще и теперь затрудняются разговаривать на нем, эта тема не имела бы никакого значения. Однако то, что звучит неприятно и способствует усилению упомянутого недоразумения, так это то, что можно слышать, как солдаты греческой армии, ученики греческих гимназий двадцать два года спустя после освобождения Македонии говорят друг с другом, у себя дома и на улице по-болгарски или, по крайней мере, на весьма похожем языке.

Я знаю, что мне ответят:

«Это не в коем случае не является аргументом против эллинского характера Западной Македонии. Рядом с Афинами до сих пор живут крестьяне, говорящие по-албански. Разве они менее греки, чем любой другой грек? Язык не является неопровержимым доказательством национальности. Эльзасцы говорят по-немецки, но сердце у них французское, и нет более фанатичных врагов испанскости, чем мексиканцы, которые говорят по-испански…»

Да, язык не является доказательством национальности. Однако этот плевел раздора, становящийся поводом для недоразумений даже со стороны греков, воспринимается с неудовольствием жителями Старой Греции, которые посещают Западную Македонию и (что важнее всего) используется как предлог для обоснований нашими соседями болгарами их воззрений на Македонию и как основание для культивирования там их националистической или автономистской пропаганды.

Толстокожесть греческого государства состоит в том, что оно не приняло никаких мер (я имею в виду специальных и серьезных мер) для искоренения этого плевела. Оно могло бы последовать в качестве примера тому способу, который применяют югославы у себя в Южной Македонии или французы в Эльзасе для полной ассимиляции, языковой и национальной, такого рода населения. У нас же ни администрация, ни армия, ни церковь, ни школа никогда не получали указаний и директив для проведения и достижения такой ассимиляции. В Македонию и причем во все отрасли не только не направлялись после тщательного отбора лучшие служащие с особо высоким сознанием национальной (а не просто исполнительской) миссии, но даже утвердился принцип отправлять туда тех, кто оказался в немилости у правительства, или не располагает политическими средствами, чтобы избежать перевода, который большинство рассматривает как ссылку. Дух, присущий служащим в Македонии, – дух уныния, бюрократической рутины и застойного безразличия. Но даже если найдутся служащие (а такие находятся), понимающие те особые условия, которые должны быть действенны для Македонии, и путь, который должно начертать государство, служащие, занимающиеся деятельностью творческой и национально значимой, их действия, поскольку таковые не скоординированы в то же время с другими, или же поскольку они наталкиваются на безразличие того же государства, приносят плоды крайне редкие и эфемерные. Мне известно, что есть донесения высших военных и гражданских чиновников Македонии, в которых говорится о рисках и действиях по преодолению рисков: они пылятся в министерских архивах, не будучи приняты во внимание даже в малейшей степени. Мне известно также, что когда опять-таки высшие военные и гражданские чиновники указали г-ну Венизелосу[108] на некоторые меры, которые они считали необходимыми для Западной Македонии, бывший премьер-министр отказался применять их под тем предлогом, что они могли оказать негативное влияние на послевоенную примирительную политику, которую мы проводили в отношении наших соседей, будто мы не совершенно властны делать на своей собственной территории то, что считаем полезным для нашей собственной безопасности, и будто речь не идет о греческом или греческого подданства населении…

У государства было две блестящие возможности навести окончательно порядок и разобраться со славяноязычными областями Западной Македонии, причем не прибегая ни к каким особым мерам, с тем «плевелом», которым являются для нее язык, взгляды и пропаганда наших соседей. Однако обе эти возможности остались не использованы, как могли бы и как следовало бы. Первой возможностью стало прибытие в Грецию малоазийских беженцев, второй – обмен греческим и болгарским населением.

Обустройством беженцев руководил позорный дух политиканства. Массы беженцев использовались, насколько было возможно, как пешки на шахматной доске выборов. Вместо того, чтобы распределить их там, где это было более полезно в национальном и экономическом смысле, их направили туда, где это было более выгодно с точки зрения выборов, чтобы оказать влияние на распределение избирательных голосов. Так, вокруг столицы и в городах скопилось несметное множество беженцев, которые, если бы их направили в Западную Македонию, особенно в села, в среду славяноязычного населения, стали бы ассимилирующим национальным фактором, тогда как сегодня, поскольку там их размещено мало и поскольку даже они распределены в соответствии с избирательными «потребностями», не только не сделали славяноязычных грекоязычными, но в некоторых селениях сами же учат славянский язык для общения с местными.

Такую же близорукость, если не сказать несознательность, проявило государство и относительно обмена греческого и славянского населения. Каждого славяноязычного, который вместо того, чтобы перебраться в Болгарию, предпочел остаться в Греции, стали считать греком. Конечно же, такое предпочтение показательно, но такая показательность предполагает и исключения. И в исключениях недостатка не было. Среди славяноязычных, которые остались и приняли греческое гражданство, были и лица, сознававшие себя болгарами. Некоторые из них остались, поскольку в этом была для них материальная выгода, поскольку они располагали имуществом, которое не желали терять, а другие остались по более серьезным соображениям – более серьезным для них, но и для нас: они оказывали влияние на своих одноязычных соотечественников и желали тайно использовать это влияние для достижения целей болгарской пропаганды. Многие из них были известными своими умонастроениями, и у государства вовремя появились доказательства для их удаления. Однако государство не сделало этого, потому что на окраинах нашлись несознательные политики, действовавшие так, чтобы удержать их, зная об их влиянии среди одноязычных и желавшие сделать своими партийными деятелями.

Эти «деятели» также деятели болгарской пропаганды, действующей ныне среди славяноязычного населения Западной Македонии. Потому что болгарская пропаганда используется (и известно, что используется).

Я не знаю, каким именно влиянием она пользуется, но, конечно же, пользуется, если болгарские газеты в Софии могут публиковать пространные «репортажи из Флорины», в которых говорится о «непоколебимом болгарском сознании» и о «греческом стукачестве, которое тщетно пытается одолеть его»; если, благодаря тайне переписки, которую гарантирует греческая конституция, Македонский Комитет может переписываться со своими тайными агентами в Западной Македонии; если ввозятся болгарские пластинки звукозаписи, пользующиеся покупательским спросом; если, как меня уверяли, один учитель начальной школы, тайно дает затем уроки болгарского своим же ученикам; если мы слышим, что существуют очаги автономизации Македонии; наконец, если через двадцать два года после присоединения Западной Македонии мы слышим, как солдаты и школьники не разговаривают между собой по-гречески…

Однако толстокожее греческое государство продолжает бездействовать и не проявляет интереса. Оно так и не подумало о принятии программы полной языковой ассимиляции и искоренения болгарской пропаганды, не подумало о создании специального корпуса учителей с сознанием миссионеров для их распределения между славяноязычным населением. Оно никогда не оказало помощи, где нужно, и никогда не нанесло удар, где нужно. Единственная политика наших правительств в отношении славяноязычного македонского населения – это политика избирательных голосов. Не более и не менее. Донесения с указаниями на риски, как было уже сказано, пылятся в архивах. Высшие интересы отступают перед мелкопартийными интересами политиканов с гибкой совестью. Вместо того, чтобы определить лица более, чем подозрительные, с национальной точки зрения, находят политиков, которые действуют для возвращения и предоставления греческого гражданства лицам, которые дезертировали в болгарскую армию и фанатически болгарофильские настроения которых известны администрации. Даже сами греческие патриоты Македонии, составляющие протестные воззвания (кстати, справедливые), когда какой-то легкомысленный журналист выражает сомнение в безоговорочном эллинском характере славяноязычного населения, не делают ничего для их языковой ассимиляции и для искоренения болгарской пропаганды. Коммерсанты, адвокаты, аптекари, врачи разговаривают со славяноязычными клиентами на их языке, опасаясь потерять клиентов…

Я решил, что все это нужно было сказать, потому что все это нужно изменить. Но ничего не изменится, если толстокожее греческое государство не обратит внимания на стрелы криков и воплей, если не возникнут сознание и атмосфера, которые заставят его выйти из бездействия. И только печать может создать такую атмосферу и сформировать такое сознание.