Между берегами Майны и портом Каламаты ежедневно курсируют с быстротой спортивных соревнований и с адским шумом расстроенного мотора три или четыре небольших лодки на бензине. Это «флот Майны», как называют его в шутку жители Каламаты. Он осуществляет транспортное 175 сообщение, перевозя почту, людей, животных и товары, потому что пароходы не могут причаливать к бедным берегам Майны от Каламаты и до самого Тенара, где нет портов и то и дело бушуют свирепые бури.
В поездках по Пелопоннесу я пользовался гидропланом, поездами, кораблями допотопными рейсовыми автобусами и даже осликами. Мне пришлось воспользоваться и одним из кораблей «флота Майны». Не могу сказать, что это было особенно удобно, но тем не менее могу утверждать, что никогда больше поездка моя не было столь живописной.
Эти корытца осуществляют свои переезды с точностью трансокеанских лайнеров. Когда я прибыл со своей спутницей на посадку, палуба была уже почти полностью заполнена людьми, бочками, корзинами, узлами, пакетами, курами, рыбой и овцами – и все это вперемешку, – и садились уже последние пассажиры. Капитан стоял на корме, проявляя лихорадочную деятельность. Он сам проверял билеты, громко свистел в свисток, ругался, жестикулировал и, раздраженный упорным нежеланием свиней сбиться в одном углу, подгонял их пинками, а те отвечали протестующим хрюканьем.
Этот капитан был любопытным эталоном капитана, которого мне случилось увидеть за всю мою жизнь, проведенную в путешествиях. На нем была форма и пилотка капитана торгового флота, а его круглые совсем черные очки, выбритое лицо и особенно высоченная худощавая фигура придавали ему волнующий образ пирата. Когда он смотрел на меня через черные очки, то напоминал корсара из «Острова сокровищ» Стивенсона с черной повязкой, закрывавшей пустую глазницу. Тем не менее этот капитан выказал моей спутнице вежливость и утонченные манеры салонного джентльмена. Здороваясь с ней, он снял пилотку, подал руку, чтобы помочь пройти на палубу и предложил единственное на всем корабле сидение – низенький бочонок. Словно дожидаясь только нас, для того, чтобы отправиться в путь, он распорядился снять канат, бросился к рулю, и вскоре лодка покинула порт Каламаты с ужасным шумом мотора и тряской эсминца на испытаниях скорости.
Какая оригинальная лодка!… Я всегда буду помнить о ней. Из ее низкой узкой трубы постоянно шел дым с отвратительным запахом смазочного масла, и в то же время то и дело выбрасывалась, словно из кратера вулкана, липкая копоть, пристававшая к одежде, оставаясь там навсегда. Впрочем, скученность огромного множества людей и животных на палубе доносила до наших ноздрей такое разнообразие запахов столь тяжелых, что даже сильный морской ветер не мог устранить их…
Исполненные терпения, смотрели мы на дикие берега Майны, тогда как весь народ на палубе разглядывал нас. Лорнет моей спутницы и мои брюки-гольф произвели такое впечатление, что постепенно вокруг нас образовался молчаливый круг обалдевших зрителей, разглядывавших нас словно диковинных обезьян. Разглядывая нас, один младенец даже забыл о свисавшей наружу из одежды смуглой увядшей груди своей матери. Свиньи, тоже проявлявшие любопытство, старались просунуть морды у пассажиров между ног и, не переставая, хрюкали. Сомневаюсь, что миссионеры где-нибудь в стране дикарей вызывали больше любопытства, чем вызывали тогда мы…
Лодка оставила далеко позади счастливые берега Мессении, и теперь перед нашими глазами простирались бесплодные, скалистые и горделивые берега Майны, отвесно падавшие, словно занавес, в лазурное море. Несколько клочков скудной растительности то тут, то там были единственной зеленью среди беспрерывной волнистой сменяемости огненно-пепельных гор, наготу и заброшенность которых еще более подчеркивали одинокие домики, прильнувшие, словно ракушки, к их склонам, а также уединенные башни, взобравшиеся на их вершины. За этими прибрежными горами вырисовывались в небе высоченные фантасмагорические, пепельного цвета очертания вершин Тайгета с темными мазками елей.
Несмотря на свою бесплодность и суровый вид, эти берега обладали непрестанно обновляющейся красотой. Иногда крутые расколотые скалы обладали трагическим величием, а цвет их напоминал застывшую кровь. Иногда издали было видно длинную полосу низкого берега живейших красок – красной, желтой, зеленой, в которую вносили разнообразие небольшие человеческие селения с однообразными, пепельного цвета каменными домами. Одно из таких селений живописно располагалось вокруг византийской церквушки на скалистом выступе, словно повиснув между небом и морем. Затем, до мыса под названием Кефалитис-Каламатас (Голова Каламаты), где возвышается одинокий маяк, берега представляют собой картину, полную удручающей пустынности. Их каменистые, с чахлой растительностью холмы монотонно сменяли друг друга, и все эти серые низкие прибрежные скалы, изъеденные и продырявленные бурями в течение веков, были похожи на странные огромные губки.
Когда мы повернули за мыс, перед нами снова открылась в глубине горизонта тусклость исполинского Тайгета, вершины которого были покрыты неподвижными волнами облаков. Море было цвета темной синьки, гористый берег простирался слева от нас бескрайний и совершенно безлюдный. Еще две лодки из «флота Майны», размерами меньше нашей, пыли рядом, стараясь обогнать нас. В своем старании они выпускали огромные облака черного дыма, которые полностью окутывали лодки, так что казалось, будто они горят. Внезапно обрушившийся на нас страшный ливень был словно послан Богом, чтобы погасить их. Ливню, который промочил нас до нитки и превратил людей, животных и товары на палубе в что-то наподобие кашицы, было присуще особое неописуемое величие. Еще более затемняя и делая еще более диким пустынное скалистое побережье и темно-синие воды у мыса, он представлял картину конца света, так что мне казалось, будто наша лодка блуждает где-то по диким необитаемым окраинам земли, где единственной жизнью было яростное столкновение природных стихий…
Ливень прекратился, и солнце пробилось сквозь тучи, когда мы прибыли в Кардамилу – большое селение, стоящее у моря в исполинской тени Тайгета, у входа в обрывистое ущелье. Его дома, все каменные и серые, расположенные друг подле друга вокруг двух-трех прямоугольных башен старинных семейств, вызывает чувство меланхолии. Однако в этом каменном селении, полном подозрительности и совсем уединенное, вместо крепостных стен был – как вы думаете, что? – пояс цветущих олеандров! Между скалами на берегу и каменным пеплом домов олеандры казались огромным коралловым ожерельем.
Покинув Кардамилу с ее крошечным островком растительности, разрушенная башня которой образует неожиданное видение рейнских берегов среди драматической наготы Майны, мы проплыли у живописного побережья, состоящего полностью из мысов и бухт. И здесь тоже были напоминающие чудовищные губки изъеденные скалы бесплодные ряды гор с чахлыми кустарниками. Незначительные селения появлялись кое-где на склонах, словно забытые в миру, уединенные башни тщетно несли дозор в пустынности горных склонов нескончаемого Тайгета и бурного моря.
Когда мы приблизились к Каво Гроссо, неожиданно разыгралась страшная буря. Свирепый северный ветер поднимал на море волны и гнал их перед собой, словно огромные тучи пыли. Сила ветра была такова, что он в прямом смысле положил нас набок, угрожая смести все с палубы. Наша лодка прыгала между двух высоких занавесей рассвирепевших волн, мачты ее трещали, вода залила палубу, и смешавшиеся с животными и товарами пассажиры представляли собой совсем жалкое зрелище, поскольку содержимое их желудков вышло наружу.
Берег стал невообразимо диким из-за бури. Волны ударялись об измученные скалы с вопящими отзвуками, северный ветер яростно свистел, а в темноте обрывистых стен скал было что-то драматическое. Я смотрел на мрачные красно-черные скалы с продырявленными в них огромными пещерами, созерцал ярость бури, и мне становилась понятна дурная слава, которой пользовались в минувшие времена дикие и негостеприимные берега Майны. Проплывавшие здесь корабли подвергались самой большой опасности затонуть или разбиться о скалы, потому что здесь никогда не перестают дуть и бороться друг с другом самые сильные ветры. Кроме бурь, проплывавшие мимо корабли подвергались опасности со стороны корсаров – тех грозных агарян, устраивавших свои логова в небольших скалистых бухтах, воспоминания о которых сохранились в Майне до сих пор. Наконец, суда, вынужденные иногда укрываться от бури в одной из пустынных бухт, вместо безопасности зачастую встречали там майнотов из окрестных мест, которые поджидали суда, чтобы разграбить их, перебив предварительно экипаж. Еще и сегодня эти пустынные бухты в Майне называют «патана», что, как известно, значит «ловушка»…
Мы приближались к концу пути: и было уже пора. Лодка вошла в скалистый залив, где разъяренный северный ветер свирепствовал особенно. Пенистые гребни волн вздымались по всему заливу в паническом смешении. Не имея возможности подплыть ближе, чтобы стать на якорь боком к ветру, мы проплыли вглубь залива при противном ветре, чтобы после разворота он дул нам в корму. Амфитеатр гор казался «забрызган» то тут, то там серыми пятнами селений, а городок Этила, стоявший на возвышенности, которая выступала, словно мыс, казался неприступной дозорной башней. На выгнутой вершине другой горы выделялись низкие оборонительные сооружения и толстые круглые башни старинной крепости. Однако живописные места уже не интересовали меня. Измученный бурей, я вожделенно смотрел на несколько домиков Лимени – незначительной пристани Ареополя, где нам предстояло сойти на берег…