Рассвет в Наваринской бухте…
Опаловые оттенки, сиреневые дымки, выцветшие голубые краски играют на сверкающей неподвижности вод, и только у краев Сфактерии[76], которая поднимается, словно занавес, между бухтой и открытым морем, водная поверхность сохраняет еще свою густую и холодную ночную голубизну.
Наш катер рассекает морщинистые воды с шелестом шелковой ткани. Взрывы его мотора расходятся кругами отзвуков в мечтательной тишине, словно от камня, падающего на поверхность пруда.
«Пат!… Пат!… Пат!…», вскрикивает мотор.
Однако ничто еще не просыпается. Старинная крепость, несшая некогда дозор над входом в бухту, свернувшись, словно овчарка, одурела от бездействия. Маленький белоснежный городок Пилоса, расположившийся на берегу амфитеатром, спит. Вода даже не дышит. И поскольку ни чайка не пролетит, ни дым парохода не протянется на морском горизонте, в молчании и пустынности бухты есть что-то свершенное и окончательное. Словно все здесь замерло уже в течение века с того часа, как умолкли пушки трех адмиралов, отравившие на дно стоявшую в бухте великую и гордую армаду. Словно это торжественная тишина и беспредельная пустынность, как говорит Тацит, опустились над всем, словно могильная плита над всеми не подлежащими обжалованию катастрофами, слова: Solitudinem faciunt…[77]
Мне сказали, что когда воды совсем спокойны, на дне бухты можно разглядеть затонувшие пушки и сгнившие фрегаты, что и было целью моей утренней прогулки: увидеть призрачные корабли турецко-египетского флота, потопление которого знаменовало свободу нашей страны. Для обнаружения золота из казны этого флота столько расходов понесло до сегодня столько мечтательных предпринимателей…
Когда мы проехали вдоль всей Сфактерии, расколотые скалы которой имеют то тут, то там кровавые оттенки, рулевой катера сообщил, что мы приближаемся к месту, откуда видно то, что осталось после морской битвы, и одновременно снизил скорость.
Катер проехал еще немного и остановился. Мы были у крутых скал, бросавших на воду тяжелую тень.
«Вот здесь вы увидите пушки! Смотрите!», сказал рулевой, показывая пальцем в глубину.
Когда склонился над водой и напряг взгляд, чтобы рассмотреть глубину, я почувствовал странное волнение. Мой не привычный взгляд исследовал поверхность воды, но вглубь проникнуть не смог. Но затем я стал постепенно различать желтоватое дно и заприметил на глубине трех-четырех метров несколько продолговатых предметов, покрытых глинистой тиной и мелкими ракушками. Это были пушки! Одна, две, пять, восемь пушек того времени лежали на дне моря, словно тщетно изготовившись к бою, а вокруг них сновали стайки маленьких вертлявых рыбок…
Водитель снова привел катер в движение, чтобы затем остановить его в сотне метров далее. Его палец снова указал на дно:
«Фрегат!», сообщил он.
Я стал смотреть. Вода здесь была глубже. Однако, хотя вода была прозрачной, я снова ничего не увидел.
Склонившись рядом со мной, водитель настаивал:
«Да вот же он! Прямо под нами! Не видите его очертаний вот отсюда и дотуда?»
Я напряг зрение и в конце концов смог разглядеть на дне огромную тень – тусклые и неопределенные очертания корабля, нечто вроде отпечатка старинного фрегата на песчаном дне. То, что я видел, было не кораблем, а призраком корабля, тенью потопления, действительностью, превратившейся в «нечто странное и большое», как гласит шекспировский стих. Там внизу спал корабль, побежденный корабль: это было то, что сохранилось до нашего времени от шестидесяти пяти фрегатов, корветов и бригов с двумя тысячами пушек и двадцати двумя тысячами человек турецко-египетского флота, который был уничтожен за четыре часа 8 ноября 1827 года…
Солнце вышло теперь из-за холмов напротив, словно огромное око киклопа, чтобы разглядеть пустынную бухту, по которой словно прогуливается История. Вся Сфактерия освещена, словно полотно картины, а ее дикие голые скалы ясно показывают теперь все измученные линии острова. «Пат!… Пат!… Пат!…», снова шумит катер, рассекая воду. Мой взгляд во время нашего скольжения привлекают какие-то огромные славянские буквы, начертанные на нескольких гладких стенах скал. Кто расположил в ряд эти огромные заглавные буквы над скалами Сфактерии? Русские моряки времен морской битвы или позднее, проплывавшие мимо русские экипажи? Кто знает…
Рядом с этим пустынными скалами зеленеет крошечный оазис с одинокой белой церквушкой посредине. Мы приближаемся и останавливаемся у трех-четырех поднимающихся от воды каменных ступеней. В этом месте собраны и похоронены останки русских офицеров и моряков, павших в морском сражении. Могила их очень простая: она высится как саркофаг внутри низкой решетчатой ограды. Молодые стройные кипарисы, расположенные кругом, словно неподвижные стражи, бросают свои заостренные тени на мраморную плиту с высеченными русскими словами и датой – 1827. Рядом пасется несколько коз. Церквушка открыта, в ее полумраке горит лампада. В покое и тишине вокруг есть что-то очень теплое, поскольку теперь светит солнце.
Посетив все памятники, которые три Державы, а вместе с ними и Италия установили в бухте Наварина для вечной памяти об их участии в Борьбе за нашу Независимость, я обратил внимание, что каждый из них характерен для души и образа мыслей установившего памятник народа. Русские выбрали спокойное место, которое небольшая и скромная церквушка делает еще спокойнее. Чувствуется, что они думали больше об убитых и о мире Господа, в котором предстояло им покоиться, чем о славе грядущей. Итальянцы нашли в нескольких сотнях метров далее романтический морской грот, а над ним – небольшую скалу, высящуюся у входа в грот, и установили там мраморную театральную стелу с профилем Сантарозы[78] и крылатой Победой. А чтобы подчеркнуть более национальную принадлежность памятника, они выкрасили весь край скалы в цвета своего флага, так что тут невольно улыбнешься. Французы придержали для себя крутую скалу у входа в бухту, отделенную от прочего острова, полную гротов и с пробитой аркой, которая соединяет воды бухты и открытого моря. Наконец, Англия выбрала что же еще как не пустынный островок, который вдается своим изгибом в центр бухты и образует «ключ» к ней. Но там, в естественном для нее окружении не возвышается ни помпезного памятника, и нет даже могилы. Там есть только плита, которую можно увидеть, только оказавшись рядом с ней, словно для Англии совершенно безразлично особое подчеркивание для грядущих поколений произошедшего события – и его самого, и его длительности и его значения…
Я покинул эти места с таким же чувством, с каким покинул бы кладбище. И действительно, в этой бухте нет ничего живого, а есть только воспоминание о мертвых. Она словно отмечена навек событием, которое продлилось всего несколько часов, стала театром большого морского сражения, и ее закрытая на три четверти водная поверхность словно сохранила характер античного театра. И даже небольшой городок Пилос не живет своей отдельной жизнью: его посещают только для того, чтобы посмотреть на историческую бухту. Впрочем, даже своим существованием этот городок обязан факту морского сражения: он был построен частично французами генерала Мезона. Его площадь состоит вся из арок, что придает ей некоторую живописность. Посреди площади в густой тени вековых деревьев, которые видели палатки армии Ибрагима, установили свои столики расположенные вокруг кафешки. Рядом находится фонтан с непрестанно текущей водой, и посетители кафешек сами идут наполнить водой свои стаканы всякий раз, когда из-за жара политических дискуссий в горле у них пересыхает. Все окна в домах небольшого городка, вскарабкавшихся один поверх другого, обращены к бухте, куда приходит время от времени какой-нибудь рейсовый пароходик, в результате чего бухта не оживает, а только еще более заметны ее малые размеры, ее простор и ее пустынность. Эти окна показались похожими на множество любопытных глаз, которые постоянно ждут, что произойдет нечто, что наполнит пустоту жизни маленького заброшенного городка. Но то, что должно было произойти в бухте Наварина, уже произошло много десятилетий назад и не произойдет уже больше в течение веков. Только крепость, охранявшая когда-то, словно овчарка, вход в бухту, одна только крепость знает об этом, но она закрыла, словно глаза, жерла своих пушек и спит глубоким летаргическим сном…