«Если Гитлер сможет решить проблему, сводящую в судорогах всю нацию и даже само государство, и тем самым привлечет на свою сторону рабочий класс, тогда он станет, несмотря ни на что… непобедимой силой…, – приходил к выводу в 1934 г. Э. Генри, – если он не сможет победить этой проблемы, вся его постройка рухнет при любых обстоятельствах, ничто не спасет его от гибели… Такое значение имеет для Гитлера только одна проблема – проблема безработицы»¹⁵⁵⁹.

Успех борьбы с безработицей, определялся, с одной стороны, наличием необходимых для этого финансовых ресурсов, а с другой – рынков сбыта для развитой германской промышленности. И если финансовые возможности Германии подрывались выплатой долгов и репараций, то внешние рынки перекрывались таможенной войной протекционистских тарифов, развязанной США введением в 1930 г. закона Смута-Хоули. Эта война привела к обрушению мирового товарного рынка.

В результате «ничего не экспортируя, Германия не могла ни оплачивать жизненно необходимый импорт, ни обслуживать свой внешний долг. И это был не просто абстрактный финансовый императив, – отмечает А. Туз, – Если бы за границей не нашлось покупателей, без средств к существованию остались бы тысячи фирм и миллионы трудящихся… Тот факт, что объемы германского экспорта составляли всего 60 % от их уровня в 1932 г., являлся одной из основных причин безработицы и в промышленности, и в торговле»¹⁵⁶⁰.

План Шахта строился на замещении выбывающего внешнего спроса – государственным, в виде военных расходов и в этом, по сути, являлся дальнейшим углублении тех идей, которые в это же время теоретически обосновывал Дж. Кейнс: в кризисных условиях, «строительство пирамид, землетрясения и даже войны могут послужить к увеличению богатства…»¹⁵⁶¹. Этот способ основан на создании непотребляемого продукта или товаров с большими сроками окупаемости, перепроизводство которых «условно» невозможно, например, крупных инфраструктурных объектов.

Такое глубокое искусственное увеличение государственного спроса связано с повышением налогов, государственного долга и введением мобилизационных мер. Все они весьма существенно задевают большое количество интересов, и поэтому их принятие требует, как влиятельного лобби, так и серьезных предпосылок. Наиболее действенно их объединяет внешняя угроза, которая требует с одной стороны мобилизации общества, а с другой создает спрос на продукцию крупной промышленности.

Ситуация накануне Второй мировой войны в гипертрофированном виде повторяла, ситуацию накануне Первой[74]. Только теперь над немцами доминировал не столько страх неприятельского нашествия, сколько страх вечной долговой кабалы перед внешними кредиторами, самоуничтожения своей цивилизации и чувство национального унижения, вызванного Версальским договором. Неслучайно программа перевооружения пользовалась популярностью в Германии 1930-х гг. и подавалась, отмечает А. Туз, как «как яркое шоу – иными словами, являлось частью общественного потребления»¹⁵⁶². Для сравнения вклада в ликвидацию безработицы программы общественных работ и вооружений достаточно сказать, что бюджет первой составил 5,4 млрд марок, а второй – 21 млрд рейхсмарок¹⁵⁶³.

Гитлер приступил к реализации Плана Шахта 4 апреля 1934 г. Только программа перевооружений могла обеспечить полную занятость. «Нужно финансировать прежде всего предприятия производящие военную продукцию, – призывал Геринг еще в 1933 г., – поскольку это поможет скорее ликвидировать безработицу»¹⁵⁶⁴. Принятие Плана Шахта позволило ему тверже отстаивать свою позицию на внешнем рынке: весной 1934 г. он объявил, что, если германский экспорт не восстановится, то он будет вынужден принять меры с целью сокращения закупок сырья в США и в Британской империи¹⁵⁶⁵.

У Шахта не было пути для отступления: именно в этот момент «Германия, – по словам Туза, – балансировала на краю экономической катастрофы. С мая по сентябрь 1934 г. нацистский режим находился ближе всего к всеобъемлющему социально-экономическому кризису за всю свою 12-летнюю историю»¹⁵⁶⁶. Проблема заключалась в стремительном исчезновении последних остатков золотовалютных резервов Рейхсбанка: в июне 1934 г. они упали всего до – 77 млн. марок, торговый баланс, а за ним и счет текущих операций стали отрицательными, что фактически означало международное банкротство Германии.

Одно лишь обслуживание американских долгов обходилось, как минимум в 600 млн. рейхсмарок, в дополнение к большому дефициту в торговле с Соединенными Штатами. В 1929 г. он приближался к 800 млн. рейхсмарок. В 1933–1934 гг. дефицит сократился до 230 млн. «Но при ежегодном дефиците в 800 млн. германский платежный баланс, – как подчеркивает Туз, – просто не мог выдержать и обслуживания американского долга, и превышения импорта из Америки над экспортом в эту страну»¹⁵⁶⁷.

Берлин пытался избежать банкротства, требуя у кредиторов снижения долговой нагрузки. Однако, посвященная этой теме Американская трансфертная конференция, проходившая в конце мая 1934 г., зашла в тупик: американские кредиторы согласились лишь на то, что «Германия должна уплатить половину причитающихся с нее процентов». Но французы выступили даже против этого, «они непременно желают получить свои 6 %, а у нас, – отмечал министр иностранных дел Германии К. Нейрат, – нет ни золота, ни валюты»¹⁵⁶⁸.

В этих условиях правительство Германии объявило, что если ситуация не изменится то оно с 1 июля отказывается от уплаты всех долгов. Госсекретарь США К. Хэлл протестовал, но при этом, по словам американского посла в Берлине Додда, «Хэлл дал мне понять, что он сознает сложность положения и, видимо, признает ошибки, совершенные Соединенными Штатами в прошлом, – теперь немцы позаимствовали у нас тарифные барьеры и мнимую изоляцию. Поэтому он не заявляет официального протеста»¹⁵⁶⁹.

14 июня 1934 г. Шахт объявил о полной приостановке выплат в иностранной валюте по всем германским внешним долгам. «Международная реакция на грядущий дефолт Германии была более бурной, чем когда-либо», отмечает Туз: 25–26 июня британский парламент наделил Казначейство правом арестовывать выручку германских импортеров в интересах британских кредиторов¹⁵⁷⁰.

28 июня во время рутинного выступления министр экономики Германии К. Шмитт, задавшись вопросом: «Что делать?», упал в обморок, не закончив фразы¹⁵⁷¹. 30 июня эсэсовцы провели «Ночь длинных ножей» в ходе которой были уничтожены лидеры штурмовиков. Страхи немцев передавал министр иностранных дел К. Нейрат, по словам которого даже объявление временного моратория по выплате долгов может привести к международному бойкоту Германии и тогда рынки для нее закрылись бы окончательно¹⁵⁷². «Торговая война с Великобританией, – отмечает Туз, – несомненно, стала бы катастрофой для Германии, но она имела бы очень тяжелые последствия и для британцев»¹⁵⁷³.

Немцы были вынуждены возобновить обслуживание наиболее болезненных из всех долгов – по планам Дауэрса и Янга. Британцы в ответ пошли на двустороннее коммерческое соглашение. Это соглашение, как отмечает Туз, раскололо англо-американский фронт, что позволило Германии проводить дискриминационную политику в отношении американских долгов. Берлин четко дал понять, что любые послабления в этой сфере будут зависеть от создания более благоприятных условий для германского экспорта в США¹⁵⁷⁴.

Позиция Германии не была неожиданностью для американского президента, еще во время своей предвыборной кампании 1932 г. Ф. Рузвельт предупреждал о возможных последствиях политики республиканцев, введших с началом Великой Депрессии, в 1930-м году, блокирующие протекционистские тарифы: «Опасность сейчас заключается в том, что они (Великобритания, Франция и Германия) могут выступить единым фронтом против нас. Я убежден, что все это происходит не из-за долгов, но из-за наших барьеров, преграждающих их торговлю, что сильно отягчает проблему… Республиканская платформа ни слова об этом не говорит; но их позиция абсурдна, требующая платежей и одновременно делающая эти платежи невозможными»¹⁵⁷⁵.

Во время своей президентской компании в конце 1932 г. Рузвельт призывал: «Европе нужно дать возможность платить путем специальных взаимно выгодных таможенных соглашений»¹⁵⁷⁶. В 1933 г. уже став президентом он указывал: необходимо договориться с немцами «это будет способствовать росту германского экспорта и тем самым поможет немцам выполнить свои долговые обязательства»¹⁵⁷⁷. Госсекретарь К. Хэлл называл протекционизм проклятьем своей страны¹⁵⁷⁸.

«Общая коммерческая дилемма не вызвала у нас разногласий, – подтверждал американский посол в Берлине Додд, – Нельзя возводить высокие, непроницаемые барьеры и после этого ожидать уплаты международных долгов»¹⁵⁷⁹. Однако когда Шахт потребовал «большей свободы международной торговли, – тогда германские долги будут погашены», американский посол, сочувственно отнесясь к этим словам, заявил, что нападки Шахта «на Англию и Америку показались…, (ему) далеко не разумными, если учесть беспомощность Германии по сравнению с этими странами»¹⁵⁸⁰.

На требования Германии, американский президент ответил, «что пойдет на соглашение, если должники предоставят США экономические выгоды в области торговли»¹⁵⁸¹. Вашингтон уходил от взаимного снижения торговых барьеров под предлогами: преследования в Германии евреев и католиков; субсидирования Германией экспорта; нелюбви к двусторонним соглашениям; требования всеобщего мирового снижения таможенных барьеров и т. п.¹⁵⁸². В любом случае «в течение еще некоторого времени, – подчеркивал К. Хэлл, – никакие торговые переговоры не могут быть начаты»¹⁵⁸³.

Истинная причина отказа Вашингтона от таможенного соглашения лишь однажды прозвучала в дневнике У. Додда: «мы не можем сразу отказаться от прежней политики, когда стольким тысячам (американских) рабочих наверняка грозит безработица…»¹⁵⁸⁴. Бремя американской безработицы в данном случае перекладывали на Германию и на весь остальной мир. Последнему не оставалось ничего иного, как возводить встречные еще более высокие таможенные барьеры, и создавать систему, которую, по словам Додда, «нельзя будет изменить иначе, как ценой еще более серьезных жертв и осложнений»¹⁵⁸⁵.

Введенная Германией дискриминация американских товаров фактически стала ее ответом, на введение протекционистских пошлин в США. «Наш экспортный рынок все время сокращается, и мы, – пояснял К. Нейрат, – вынуждены заключать торговые сделки с любой страной, которая соглашается покупать наши товары. Именно поэтому мы полностью выплачиваем швейцарским кредиторам проценты по их облигациям, а американцам – лишь половину… Я, – писал в ответ американский посол в Берлине, – был вынужден признать всю сложность этой дилеммы, так как сокращение экспорта постоянно растущих товарных излишков должно привести к банкротству, что гораздо хуже, чем частичная выплата по обязательствам»¹⁵⁸⁶.

Финансовая дискриминация американских кредиторов привела к падению стоимости германских облигаций на нью-йоркском рынке до одной трети и даже одной четверти от цены номинала, и Шахт скупал их за бесценок. Додд заявил протест по этому поводу¹⁵⁸⁷. Однако тут же сам отмечал, что немцы в данном случае лишь следовали примеру его соотечественников: «Германские финансисты не отстают в этом отношении от своих нью-йоркских коллег, изрядно нажившихся за счет американских держателей немецких облигаций»¹⁵⁸⁸.

В ответ, на требования своего правительства надавить на Берлин, Додд снова и снова повторял: «Я отлично знаю, что, пока положение не изменится, Германия не сможет никому уплатить по своим обязательствам…»¹⁵⁸⁹, «уплата процентов американским кредиторам целиком зависит от возрождения германо-американской торговли, к чему оба народа еще не подготовлены»¹⁵⁹⁰. «Оба мы (Нейрат и Додд), – по словам последнего, – понимали, что Германия не сможет погасить даже английский долг…»¹⁵⁹¹.

В октябре 1934 г. Германия заявила о денонсации Договора о торговле и дружбе, заключенного в 1923 г. между Веймарской республикой и США. Госсекретарь Хэлл объявил этот шаг «актом агрессии против всей американской системы торговых соглашений» и лишил Германию статуса наибольшего благоприятствования¹⁵⁹².

О напряженности ситуации в Германии свидетельствовало донесение американского атташе по сельскому хозяйству, «изучающего продовольственное положение в Германии»: «Я не удивлюсь, если в ближайшие дни германское правительство насильно захватит принадлежащие Свифту запасы свиного сала, которые хранятся в Гамбурге и его окрестностях. В Германии нет жиров и получить их неоткуда. Компания Свифта отказалась принять марки в уплату за сало»¹⁵⁹³. В октябре 1934 г. У. Додд констатировал «В германском государстве царит хаос»¹⁵⁹⁴.

«Весь мир просто обезумел, – восклицал в те дни Я. Шахт, – Система глухих торговых барьеров – это же настоящее самоубийство; нас, немцев, ждет катастрофа, и уровень жизни повсюду неизбежно должен упасть. Все сошли с ума, и я сам в том числе. Лет пять назад я ни за что бы не поверил, что способен дойти до такого состояния. Но я ничего не могу поделать. Мы постоянно ограничиваем ввоз сырья, и через некоторое время произойдет крах, если мы не сможем экспортировать товары, а экспорт неуклонно сокращается. У нас нет денег, чтобы уплатить свои долги, и скоро мы повсюду лишимся кредита. Англии и Франции все время предлагают сократить экспорт в нашу страну. Швейцария, Голландия и Швеция следуют их примеру, а Соединенные Штаты настолько враждебны по отношению к нам, что мы никогда не сможем заключить с ними нужное нам торговое соглашение… Фрау Шахт… была настроена так же безнадежно… (она) говорила о нехватке продуктов и о принудительных обложениях, которые невозможно долго выдержать…»¹⁵⁹⁵.

Германия была на грани экономического коллапса: «оказалось, что экспортный кризис быстрее, чем новый фашистский империализм, – замечал Э. Генри в 1934 г, – что экспортная квота остается все еще более конкретной реальностью, чем розенберговский континентальный план»¹⁵⁹⁶. Основная проблема заключается в том, поясняла в те дни газета химического концерна И. Г. Фарбениндустри «Frankfurten Zeitung», «что промышленность не может в данный момент ограничится внутренним рынком»¹⁵⁹⁷.

Руководство Фарбениндустри призывало к отказу от «автаркии», признания международных обязательств и «мобилизации всех сил и ресурсов государства для одной цели – экспорта»¹⁵⁹⁸. Но отказ от автаркии автоматически вел к новому всплеску безработицы и обнищанию масс, а признание международных обязательств столь же неизбежно превращало Германию в банкрота. «Что нового могу я сказать, – писал Додд, – кроме того, что уже повторял десятки раз? Германия находится в ужасном положении, и, признавая порой, что война – негодное средство, немцы, тем не менее, все время говорят о ней…»¹⁵⁹⁹.

В поисках выхода из тупика Додд обратился к У. Хэссену, представителю нефтяной американской компании Синклера: «Хэссен продает нефтяные продукты во все страны Европы; на мой взгляд, это очень ловкий и умный делец. Он сказал: – Я убежденный республиканец. Национализм, как таковой чужд нашему народу. Но мы должны стать националистами. Нужно запретить всякий импорт, кроме резины, кофе и еще одного или двух необходимых товаров, и продавать все, что только можно, за границу, а своих людей вооружать и обучать военному делу. Я заметил на это: – Значит, по-вашему, выходит, что весь мир должен вооружиться до зубов, а потом либо уничтожить все оружие, потому что оно устарело, либо начать кровавую войну, чтобы как-то использовать это оружие? Он помолчал немного, но потом снова заговорил: Да, это борьба за существование, в которой выживают наиболее приспособленные. Нет, – возразил я. – Это уничтожение цивилизованных народов, в процессе которого выживают наименее приспособленные…, он остался при своем мнении, доказывал, что Соединенные Штаты должны вооружить всю Европу, и резко протестовал против снижения таможенных тарифов. Я знаю, что подобной точки зрения придерживаются многие видные промышленники во всех странах: Дюпоны – в Соединенных Штатах, Круппы и Тиссены – в Германии, члены концерна «Армстронг-Виккерс» – в Англии и фирма «Шнейдер-Крезо» – во Франции. Так говорит и Муссолини, которого Хэссен считает великим государственным деятелем»¹⁶⁰⁰.

Однако осенью 1934 г. Шахт еще надеялся на благоприятный исход: «мы вынуждены вооружаться…, партия Гитлера полна решимости начать войну, народ тоже готов к войне и хочет ее… Но мы намерены выждать лет десять. А тогда, быть может, нам удастся и совсем избежать войны»¹⁶⁰¹.

* * *

Мобилизация Капитала в 1934 г. началась с заморозки ставок заработной платы на уровне лета 1933 г.; с мая были предприняты первые шаги к систематическому контролю над ценами, начав с текстильного сектора¹⁶⁰², в ноябре был создан главный офис комиссара рейха по регулированию цен; внедрена новая система банковского регулирования, чему способствовал тот факт, что после кризиса 1931 г. государство стало обладателем контрольного пакета акций во всех трех крупнейших банках страны – Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerzbank¹⁶⁰³; сжатие потребительского рынка началось с весны, когда производство потребительских товаров на два года практически застыло на одном уровне¹⁶⁰⁴. Мобилизационные меры были дополнены установлением контроля над иностранной валютой и введением в сентябре управления импортом.

«Если государство не имеет полного контроля над деньгами, кредитом и внешней торговлей, то деловой цикл не может быть стабилизирован, – пояснял эти мобилизационные меры Нойман, – Спад привел бы к краху переполненной капиталом монополистической структуры. В этих условиях координация государством всех мер регламентации кажется неизбежной и необходимой»¹⁶⁰⁵.

Для финансирования своей программы Шахт предпринял целый ряд мер: первая из них касалась ограничения дивидендов предприятий на уровне 6 %, дивиденды превышающие этот процент должны были зачисляться в Золотой дисконтный банк, который инвестировал их от имени акционеров в гособлигации. С 1934 г. по конец 1940 г. таким образом, удалось собрать только 108 млн. марок дивидендов, зато нераспределенная прибыль выросла со 175 млн. в 1933 г. до 1,2 млрд в 1935 г., и до 3,4 млрд в 1938 г. + 1 млрд внутренних инвестиций, итого почти 5 млрд марок нераспределенной прибыли. В то время как общее количество сбережений, накопленных в сбербанках в 1938 г., составило только 2 млрд марок, а распределенных дивидендов в течение того года ~ 1,2 млрд марок. Переход предприятий на самофинансирование, отмечал Ф. Нойман, «образует один из решающих аспектов немецкой экономической жизни»¹⁶⁰⁶.

Другим внебюджетным, и наиболее известным, источником средств стали так называемые «векселя Мефо»¹⁶⁰⁷. Учредителями Mefo GmbH являлись крупнейшие фирмы: Круппа, Сименса и т. д.., выполнявшие заказы по поставке оружия. Векселя, снабженные двумя «хорошими» подписями, рассматривались как торговые векселя, и принимались государственным банком, для которого они служили основной для эмиссии кредитных билетов. За 1934–1939 гг. из 101,5 млрд марок расходов немецкого бюджета не менее 20 млрд дали «векселя Мефо».

* * *

Мобилизация промышленности началась в феврале 1934 г. с издания Закона о подготовке органического строительства германской экономики. Поясняя основной принцип своей идеи, Гитлер подчеркивал: «Мы национализируем не собственность. Мы национализируем людей»: «Я никогда не говорил, чтобы все предприятия должны быть национализированы…, – подчеркивал он, – я считал бы преступлением разрушение важнейших элементов нашей экономической жизни»¹⁶⁰⁸. «Это означает, – пояснял Нойман, – что партия ограничивает себя вопросами философии жизни и отбором руководящих лиц для организации экономики, и что она оставляет все технические вопросы деталей экономической политики государству»¹⁶⁰⁹.

В свою очередь «государство, – отмечала Deutsche Volkswirt, – должно просто дать экономике общее направление, но саму экономику предоставить частной инициативе предпринимателя, основывающегося на частной собственности и принципе эффективности»¹⁶¹⁰. И действительно, рыночный характер экономики при Гитлере сохранился, подтверждал Нойман, «рынки и конкуренция ни в коем случае не были упразднены. Конфликты воспроизводятся на более высоком уровне, и стимулы конкуренции остаются действующими… Предпринимательская инициатива не умерла; она столь же необходима, как и прежде, а возможно, даже еще в большей мере»¹⁶¹¹, «контроль над прибылью никогда не существовал»¹⁶¹².

Сохранилась и «структура немецкой организации бизнеса», которая при Гитлере, как отмечает Нойман, «не очень сильно отличается от организации при Веймарской республике»¹⁶¹³. Эта структура основывалась на трех типах власти: «организации работодателей для рынка труда; картеля для потребительского рынка и Pachverband (торговой ассоциации) для политической организации бизнеса. Все эти три типа переплетены персонально через взаимосвязанное управление»¹⁶¹⁴.

Политическая организация бизнеса была развернута на двойной основе: функциональной (по видам бизнеса) и территориальной. Территориальные единицы являлись промышленными и торговыми палатами, в которых, согласно публичному праву, членство было обязательным, а взносы собирались как налоги. Большинство функциональных подразделений было основано еще в 1919 г., в попытке защищать интересы бизнеса от мира, разорванного социальной революцией¹⁶¹⁵.

«С юридической точки зрения, – пояснял Нойман, – у этой организаций имеется двойная задача, как и у любого самоуправляемого органа в немецком праве. Они выполняют подлинные функции самоуправления, и они также выполняют государственные функции, которые делегированы им органами государственной власти»¹⁶¹⁶. Вся структура управляется в соответствии с принципом лидерства (фюрерства). Лидеры групп предлагаются национальными группами и назначаются федеральным министром экономики, в то время как лидеры отраслевых и подотраслевых групп предлагаются лидерами экономических групп и назначаются лидерами их национальных групп¹⁶¹⁷.

Гитлер просто взял существующую структуру, не внося в нее коренных изменений. Тому способствовал тот факт, пояснял Нойман, что «министерская бюрократия – закрытая каста, которая не допускает посторонних. Ее члены – это чрезмерно амбициозный и в целом эффективный технический персонал, который мало заботится о политических и социальных ценностях»¹⁶¹⁸. Как следствие «в существующих национал-социалистических министерствах бюрократия состоит из поразительного числа чиновников, занимающих если не более высокие, то те же самые должности, которые они занимали и во время республики»¹⁶¹⁹.

Единственную угрозу политической организации германского бизнеса представляли картели, роль которых была усилена законом от 15 июля 1933 г. «Вновь и вновь появляются жалобы, что картели доминируют над группами, а не наоборот»¹⁶²⁰. Государство было вынуждено дать группам дополнительные права для усиления их власти над картелями, но «некоторые из них, – по словам Ноймана, – уже сами превратились в картели, поэтому почти невозможно установить, где начинаются задачи одного и где заканчиваются другие». Стремление министерства экономики «в максимально возможной степени» разделить функций группы и картеля оказалось неосуществимо¹⁶²¹.

Отличительная черта монополизации в Германии заключалась в том, что она осуществлялась на базе картелей, где производители сохраняли свою хозяйственную самостоятельность. Основным объектом монополизации картелей было распределение рыночных квот и установление минимальных цен, т. е. перераспределение покупательной способности рынка в свою пользу. «Картель, – приходил к выводу уже в 1903 г. Шахт, – означает стагнацию. Трест означает прогресс и производство»¹⁶²².

Именно по пути трестирования – т. е. полного объединения предприятий, шла монополизация в США, что позволяло «рыночными методами» не только устанавливать цены, но и снижать издержки производства, рационализировать управление, концентрировать капиталы на наиболее перспективных направлениях. В картелезированной экономике эти функции вынуждены брать на себя организованные промышленные группы и государство.

И именно на осуществлении этих функций была направлена мобилизационная программа Гитлера. Основной принцип, заключается в том, пояснял ее идею Гитлер, что «каждый собственник должен считать себя назначенным государством»¹⁶²³. «Необходимо ясно подчеркнуть, – повторял он, – фундаментальный принцип экономической программы моей партии – принцип власти – Третий рейх всегда будет сохранять за собой право контроля за собственниками»¹⁶²⁴. В соответствии с этими принципами собственник назначался «промышленным лидером» – фюрером предприятия, т. е. «являлся и государственным служащим, и частным капиталистом в одном лице»¹⁶²⁵.

Наглядным примером, непосредственного вмешательства государства в деятельность предприятий, являлась организация IG Farben производства синтетического топлива, которой государство гарантировало 5 % прибыль, в случае убыточности проекта. Для того, что бы обеспечить проект сырьем, десяти ведущим угледобывающим корпорациям было предписано «объединиться» в Brabag AG. Отказавшимся сотрудничать, Шахт пригрозил неограниченными штрафами и тюрьмой. «Во главе Brabag были поставлены не его недовольные хозяева, а отборная команда менеджеров, чья репутация гарантировала, что график будет выдержан»¹⁶²⁶.

Другим примером могло служить создание в 1937 г. сталеплавильного гиганта Vereinigte Stahlwerke для переработки низкокачественных германских руд, которые отказывались разрабатывать частные компании, предпочитая импортировать высококачественную скандинавскую руду. Все германские месторождения железной руды, находящиеся в частном владении, были объединены в одну государственную компанию, и для их переработки были построены три гигантских сталеплавильных завода¹⁶²⁷. «На строительство этих заводов были потрачены колоссальные деньги. В США заказали самое лучшее оборудование…»¹⁶²⁸. Строительство заводов осуществляла американская фирма «Р. Брассерт»¹⁶²⁹. «В качестве оправдания строительства заводов в Зальцгиттере, – отмечал Тиссен, – приводится необходимость обеспечения Германии железом на время войны…»¹⁶³⁰.

Всего с 1933 по 1936 гг. правительство проконтролировало создание не менее чем 1600 добровольных картелей и навязало 120 принудительных картельных соглашений¹⁶³¹.

Германский работодатель 1939 г., как отмечает А. Милворд, «был «свободен» только в отношении внутренней организации своего предприятия и подбора менеджеров. Вся прочая деятельность – установление уровня заплаты и цен, присоединение к картелям, распределение прибылей, использование кредитов, выбор рынков, форма конкуренции и реклама, инвестиции и переход на новую продукцию – все это предопределяло или, по меньшей мере, рекомендовало государство»¹⁶³². «Предприниматель при нацистском режиме не думает о своем огромном предприятии, о своих машинах или прибылях, – подтверждал Додд, – он думает о том, что его священный долг – обеспечить работой своих рабочих и служить Германии. Рабочий абсолютно предан своему хозяину и даже не помышляет о протесте или об организации стачек»»¹⁶³³.

Предприниматели не имели причин для недовольства существующей системой, их «прибыли, – как отмечает А. Туз, – быстро росли, что открывало самые радужные перспективы перед руководством немецких корпораций… Гитлеровский режим реально позволил германскому бизнесу оправиться от катастрофической рецессии, накопить капитал и принять участие в ускоренном развитии нескольких ключевых технологий, необходимых режиму для решения поставленных им задач: достижения самодостаточности (автаркии) и перевооружения»¹⁶³⁴.

* * *

Мобилизация трудовых ресурсов началась в 1934 г. с закона о регулировании национального труда. Закон ставил рабочего в полную зависимость от хозяев и назначаемых сверху «попечителей труда». Одновременно декларировался принцип равенства прав предпринимателей и рабочих. «Социальные суды чести» рассматривали случаи нарушения «социальных обязанностей», как рабочими, так и предпринимателями, причем последние могли быть даже лишены звания фюрера предприятия. В мае был принят закон ограничивавший право рабочих на смену места работы, одновременно защищающий их от произвольных увольнений.

Профсоюзы были разогнаны штурмовиками еще в мае 1933 г. их собственность на многие сотни миллионов рейхсмарок была арестована, без всяких правовых оснований¹⁶³⁵. Наследник профсоюзов – Германский трудовой фронт фактически не имел никаких полномочий, «он стал чем-то вроде сословного представительства»¹⁶³⁶. Его лидер Р. Лей, определяя позицию трудового фронта в начале 1934 г. «трижды подчеркнул, что немецкие рабочие никогда не должны забывать, что они солдаты, обязанные беспрекословно подчиняться государству и поменьше думать о заработках…»¹⁶³⁷.

Обеспечение социальных потребностей взяло на себя государство. В том числе проведение различных благотворительных мероприятий, например, «кампаний зимней помощи» безработным, больным, многосемейным. Средства на их проведение формировались из специальных взносов самих рабочих, а также из отчислений предпринимателей в «фонд Адольфа Гитлера» в размере 0,5 % от суммы заработной платы. Основным каналом государственной благотворительности стала специальная организация «Kraft durch Freude» («Радость – это сила») (KdF), которая организовывала для рабочих и служащих систему удешевленного отдыха, туризма, поощрения физической культуры, спорта, любительских театров и т. д.¹⁶³⁸.

KdF имела свои многочисленные дома отдыха и пансионаты. Для ее нужд были построены первоклассные круизные лайнеры. В 1934 г. в поездках, организованных KdF, участвовало 2 млн. рабочих, в 1935 г. – 3, а в 1936 г. – уже 6 млн. Средний заработок рабочего составлял 140 рейхсмарок, а полумесячная путевка на Женевское озеро с проездом, питанием и обслуживанием стоила 66 марок, на Северное море – 35, круиз вокруг Италии – 155 марок¹⁶³⁹.

Сведения о настроениях населения в конце 1934 г. носили противоречивый характер: с одной стороны, гестапо приводило свидетельства «едва скрываемого разочарования. Всюду, где осенью 1934 г. собиралось много людей – в очередях на биржах труда, на автобусных остановках, – шла более-менее открытая агитация против режима. Особенно сильную тревогу у властей вызвали печально известные плачевными условиями проживания лагеря рабочих, занятых на строительстве автобанов»¹⁶⁴⁰. С другой стороны, «к концу 1934 г. Третий рейх, – по словам А. Туза, – «снял» протестные настроения рабочих до невиданного с начала индустриальной эры в XIX в. уровня»¹⁶⁴¹.

Проверкой доверия населения к режиму, стал плебисцит по случаю объединения Гитлером поста канцлера с постом президента, что было прямым нарушением конституции Веймарской республики[75]. На участки голосования 19.08.1934 пришли 42,5 млн. человек (95 % избирателей), из них 38 млн. поддержали Гитлера. «Никогда еще во главе германского государства, – замечал Ференбах, – не стоял человек, пользовавшийся таким беспрекословным авторитетом»¹⁶⁴².

«Практика (трудовых лагерей), объединявшая детей всех классов и сословий, бедняков и богачей, рабочих и крестьян, предпринимателей и аристократов, которые стремились к общей цели, сама по себе была здоровой и полезной, – приходил к выводу американский журналист У. Ширер, – Все, кто в те дни путешествовал по Германии, беседовал с молодежью, наблюдал, как она трудится и веселится в своих лагерях, не мог не заметить, что в стране существовало необычайно активное молодежное движение. Молодое поколение Третьего рейха росло сильным и здоровым, исполненным веры в будущее своей страны и в самих себя, в дружбу и товарищество, способным сокрушить все классовые, экономические и социальные барьеры»¹⁶⁴³.

К 1935 г. реальный ВНП Германии, по данным Ритчл, вернулся на уровень 1928 г.¹⁶⁴⁴ Безработица в 1935 г. упала до фонового, докризисного уровня, объемы промышленного производства практически восстановились и мало того, промышленники видели перед собой дальнейшие перспективы развития (Гр. 33). «Нет сомнений в том, – признает британский историк Буллок, – что в первые годы нового режима произошло экономическое возрождение страны»¹⁶⁴⁵. «Достижения немецкой экономики поразительны, – восклицал Нойман, – Упразднение безработицы, увеличение производства, развитие синтетических отраслей промышленности… эти достижения трудно превзойти»¹⁶⁴⁶.

В 1935 г. в своей книге «Великие современники» Черчилль восхищался тем, чего достиг Гитлер, «преуспев в восстановлении Германии в качестве самой мощной державы Европы. Он не только восстановил положение своей страны, но даже в очень большой степени изменил результаты Первой мировой войны… Что бы ни подумали об этих усилиях, они, безусловно, находятся в ряду наиболее выдающихся достижений в истории человечества»¹⁶⁴⁷.

Гр. 33. Промышленное производство и экспорт (лев. шкала), уровень безработицы (прав. шкала), 1933 г. = 100 %¹⁶⁴⁸

«Несомненно, восстановление произошло быстро. Но своими темпами оно не слишком превышало восстановление экономики в США, за которым стоял совершенно иной набор политических мер. Кроме того, в данном случае восстановление происходило не быстрее, чем после первой сильной рецессии, поразившей Веймарскую республику зимой 1926–1927 г., когда 12 месяцев экономика страны росла такими темпами, какие никогда не наблюдались при Третьем рейхе. Поэтому, – приходит к выводу американский историк А. Туз, – вполне можно себе представить аналогичное быстрое восстановление даже при совершенно ином политическом режиме. В таком строго контрфактуальном смысле нельзя утверждать, что «причиной» германского экономического возрождения являлась нацистская экономическая политика»¹⁶⁴⁹.

Ошибка подобных рассуждений состоит в том, что быстрому восстановлению в 1926–1927 гг. Германия была обязана плану Даурса, реализация которого привела к скачкообразному притоку иностранных капиталов в страну. В 1930-е годы этого притока не было, кроме этого, с началом Великой Депрессии и введением в США тарифа Смута-Хоули мировой товарный рынок рухнул почти в 3 раза.

Ритчл, в свою очередь, считает, что восстановление Германии было связано не с макроэкономической политикой, которая «показывает удивительно небольшую роль», а «в основном с эффектом отскока». Восстановление не было вызвано гражданскими проектами, дополняет Ритчл, «все эти проекты бледнеют по сравнению с быстрым ростом военных расходов»; «нацистская политика сознательно вытесняла частный спрос, чтобы обеспечить высокие темпы перевооружения»¹⁶⁵⁰.

Компенсаторное восстановление экономики Германии в 1932–1935 гг., о котором пишет Ритчл, действительно имело место, но это восстановление носило не естественный, а искусственный характер: государственные расходы не столько вытесняли частный спрос, сколько замещали выбывший внешний спрос, рухнувший вместе с экспортом.

Оживление частного спроса было возможно только за счет перераспределения существенной части прибыли бизнеса в пользу потребления рабочих, что приводило к снижению темпов накопления капитала. Кроме этого повышение доходов рабочих снижало конкурентоспособность немецких товаров на внешнем рынке. В этих условиях выбор в пользу увеличения военных расходов преследовал не только милитаристские, но и в целом экономические, противокризисные цели.

Возможности компенсаторного роста к концу 1935 г. у Германии оказались практически исчерпаны. «Немцы всегда были трудолюбивым народом. Они прилежно делали сбережения и инвестировали их. Их промышленные технологии не знали себе равных, по крайней мере, в Европе. Но при этом Германия не была богатой страной. В свете этих обстоятельств были ли причины верить в то, что Германия вскоре вернется на путь стабильного прогресса, по которому она уже как будто бы шла в счастливые дни до 1914 года? Профессиональные экономисты, – как отмечает А. Туз, – тоже не могли сказать ничего обнадеживающего»¹⁶⁵¹.

Сравнивая «богатство» Германии, Туз отмечает, что расходы на питание в ней составляли 43–50 % бюджета домохозяйств, в то время как в Англии – 30 %, В США – 21,5 %¹⁶⁵². Ежегодная квартплата за простую квартиру в четыре с половиной комнаты, «если она была оснащена такими удобствами, считавшимися в США элементарными, как отдельные ванная, кухня, туалет и водопровод, могла достигать 1380 рейхсмарок. Это было примерно в четыре раза больше того, что аналогичная трудящаяся семья в Германии реально тратила на жилье»¹⁶⁵³.

«С учетом высокой плотности населения в Германии и уверенности Гитлера в неизбежности конфликтов, к которым приведет экономический рост, основанный на экспорте, завоевание нового «жизненного пространства», – приходит к выводу Туз, – безусловно, выглядело единственным способом повысить уровень германского дохода на душу населения»¹⁶⁵⁴.

В беседе с американским послом, в феврале 1935 г. министр иностранных дел Германии К. Нейрат «откровенно говорил о тяжелом экономическом и политическом положении Германии, заметив, что страна долго не выдержит, если не оживится международная торговля»¹⁶⁵⁵. Для стимулирования экспорта Германия пошла на его субсидирование, которое осуществлялась за счет перераспределительного прогрессивного налога с оборота, ставка которого начиналась с 0,4 % с первых 15 млн. марок и для большинства отраслей достигала 2–4 %. К концу 1935 г. благодаря этому налогу на промышленность государство могло выплачивать каждому германскому экспортеру субсидию в размере почти 30 % от каждого зарубежного заказа¹⁶⁵⁶.

Подобное выкачивание ресурсов из промышленности не могло продолжаться долго. Уже в апреле Додд сообщал госсекретарю «факты, свидетельствующие об угрозе войны; нацистское правительство ведет себя агрессивно. Ответственное или, вернее, безответственное трио в составе Гитлера, Геринга и Геббельса… способно на любое безрассудство… Стоящая перед ними экономическая дилемма может ускорить войну как возможный выход из трудного положения»¹⁶⁵⁷.

Пример тому давала агрессия Муссолини в Эфиопию, накануне которой, в мае 1935 г., Нейрат указывал: Италия «находится в очень опасном положении, она вооружена до зубов, по уши в долгах и не имеет рынков… Муссолини не может распустить свой миллион солдат, не вызвав в стране чудовищной безработицы; он не может продолжать вооружаться, не придя к банкротству… Он так все это обрисовал, что я не могу отделаться от мысли, что и Германия даже сейчас находится в подобном же положении, хотя долги ее не так угрожающи, как у Италии, а непосредственной угрозы войны пока нет»¹⁶⁵⁸.

«Итальянский капитализм просто-напросто в финансовом отношении не может дольше выдержать недостаток основного сырья и необходимость покупать его за границей, – пояснял в 1934 г. Э. Генри, – это грозит ему несостоятельностью. Еще в 1921 г. Италия ввозила в два раза больше, чем она вывозила: на 17 млрд лир импорта приходилось 8,3 млрд лир экспорта… За последние 15 лет (с 1920 по 1934 гг.) Италия уплатила за свой импорт на 86 млрд лир больше, чем выручила за экспорт. Это катастрофическая цифра для страны с 42-миллионным населением, страны, все еще остающейся в значительной степени аграрной…»¹⁶⁵⁹.

«На помощь банкам со своими бесчисленными миллиардами приходит государство. Задолженность Италии вырастает с 88 млрд лир в 1930 г. до 104 млрд лир в 1934 г., одна сумма процентов достигает 5 млрд лир, в то время как бюджетный дефицит составляет 3–4 млрд лир; золотой запас падает с 11 млрд лир в 1928 г. до 6 млрд в 1934 г., покрытие банкнот снижается до 46 %, и итальянская валюта подвергается постоянной опасности. Все эти цифры отражают положение до абиссинской кампании (потребовавшей около 200 млн. фунтов стерлингов добавочных военных расходов 1935–36 гг.).

За пять лет – с 1929 по 1933 гг. – в Италии произошло 100 тыс. банкротств. Фашизм отчаянно пытается переложить это бремя, насколько это возможно, на плечи трудящихся; налоги достигают «крайних пределов» (заявление самого Муссолини), государство и корпорации систематически уменьшают заработную плату (на 45–50 % с 1927 г.), мелкие крестьяне и фермеры-арендаторы обречены на разорение»¹⁶⁶⁰.

С 1935 г. Германия все в более ускоряющемся темпе шла по пути Италии: в июне Додд докладывал в Вашингтон: «Население Германии проходит усиленную военную подготовку, государственный долг страны непрерывно растет, как и государственный долг Италии; Польский коридор и Австрия в любое время могут подвергнуться агрессии»¹⁶⁶¹.