Версальский мир ведет к «последней европейской гражданской войне между силами Реакции и отчаянными судорогами Революции, в сравнении с которой померкнут ужасы недавней германской войны.

Был ли альтернативный вариант развития событий – был ли приход Гитлера неизбежен?

Да такие альтернативы существовали, утверждает экономический историк А. Туз, «Более того, эти альтернативы вполне могли принести более значительные материальные блага большинству германского населения»¹⁴⁴⁰. «Судьбу Германии, а вместе с ней и всего мира, – по мнению Туза, – решил трагический просчет небольшого кружка консервативных ультранационалистов. Бывший канцлер Папен, раздосадованный своим изгнанием в декабре 1932 г., вступил в сговор с аграрным лобби и некоторыми наиболее агрессивными элементами в военных кругах»¹⁴⁴¹.

К подобным выводам приходил и один из апостолов либерализма, Л. Мизес: «Версальский договор не был несправедлив по отношению к Германии, и не является причиной нищеты и отчаяния… Беда была не в том, что договор был так уж невыносим для Германии, а в том, что державы победительницы позволили Германии нарушить ряд его важнейших требований»¹⁴⁴². Причины экономического краха Германии Мизес находил в особом менталитете немцев, неготовых к демократии и свободе торговли, в стремлении немецких политических сил к национализму и диктатуре¹⁴⁴³.

«Незадолго до 1933 г. Германия пришла в такое состояние, когда диктатура ей оказалась политически необходима, – отвечал на это другой апостол либерализма Ф. Хайек, – Тогда никто не сомневался, что демократия переживает полный распад и что даже… искренние демократы… более не способны демократически управлять страной. Гитлеру не нужно было убивать демократию – он воспользовался ее разложением и в критический момент заручился поддержкой тех, кому, несмотря на внушаемое им сильное отвращение, он казался единственной достаточно сильной личностью, способной восстановить порядок в стране»¹⁴⁴⁴.

Разложение демократии, по мнению Хайека, было вызвано не объективными экономическими или социальными причинами, а идеологическим распространением в мире двух тенденций – социалистической и монополистической:

Говоря о социалистической тенденции, Хайек указывал на сходство коммунизма и фашизма: «Всякий, кто наблюдал зарождение этих движений…, не мог не быть поражен количеством их лидеров…, начинавших как социалисты, а закончивших как фашисты»… «преподаватели английских и американских университетов помнят, как в 30-е годы многие студенты, возвращаясь из Европы, не знали твердо, коммунисты они или фашисты, но были абсолютно убеждены, что они ненавидят западную либеральную цивилизацию»¹⁴⁴⁵.

Причина этого сходства вытекала из того, пояснял Мизес, «что с экономической точки зрения, обе системы, немецкая и русская являются социалистическими. А при решении вопроса о том, является ли партия или система социалистической, важна только экономическая точка зрения»¹⁴⁴⁶. К выводу о сходстве между немецким фашизмом и русским коммунизмом приходили многие современники событий.

Примером мог являться писатель М. Осоргин, который считал, что «гитлеризм и большевизм – родные братья»¹⁴⁴⁷: «Муссолини говорит от имени своего, своей страны и пролетариата. Гитлер также говорит от имени пролетариата. Оба твердят о социальной справедливости, о праве на труд, о принадлежности государства трудящимся, о представительстве профессиональных организаций в управлении страной, о строительстве, о мире всех народов, об уничтожении рабства во всех видах, в том числе экономического. У всех вождей идея одна – строить крепкую государственность, подавляя личность гражданина. И над Европой реет знамя так называемого государственного социализма»¹⁴⁴⁸. У. Чемберлен, который 12 лет провел в России «в качестве американского корреспондента», к этому только добавлял, что «социализм, достигаемый и поддерживаемый демократическими средствами, – это, безусловно, утопия»¹⁴⁴⁹.

Виновными, в том, что итальянцы и немцы пришли к фашизму, были объявлены – русские большевики: «марксизм привел к фашизму и национал-социализму, потому, – утверждал британский корреспондент Ф. Войта, – что во всех своих существенных чертах он и является фашизмом и национал-социализмом»¹⁴⁵⁰. «Фашизм возник, как антикоммунистическая реакция…, – пояснял немецкий историк Э. Нольте, – Что же касается жестокости, цинизма и двуличности, автор «Майн Кампф» шел дорогой, проложенной Сталиным… Нельзя упускать из вида тот вклад, который тоталитаризм Сталина внес в развитие тоталитаризма Гитлера»¹⁴⁵¹.

«Фашизм, – приходил к выводу соратник Хайека П. Друкер, – это стадия, которая наступает, когда коммунизм доказал свою иллюзорность, как это произошло в сталинской России и в догитлеровской Германии»¹⁴⁵². «Без коммунистической партии, – утверждал Голо Манн, – нацистам не удалось бы победить»¹⁴⁵³. Из-за коммунистов, поясняет немецкий журналист О. Ференбах: «немцы в большинстве своем, не осознали, что у них есть шансы демократического развития и, соответственно, не смогли воспользоваться им»¹⁴⁵⁴.

Тоталитарным режимам фашизма и сталинизма Хайек противопоставлял принципы «чистой демократии» XIX в., приводя, в подтверждение своих доводов, слова А. де Токвиля, из его трактата 1848 г. «Демократия в Америке»: «Демократия расширяет сферу индивидуальной свободы, социализм ее ограничивает. Демократия утверждает высочайшую ценность каждого человека, социализм превращает человека в простое средство, в цифру. Демократия и социализм не имеют между собой ничего общего, кроме одного слова: равенство. Но посмотрите, какая разница: если демократия стремится к равенству в свободе, то социализм – к равенству в рабстве и принуждении»¹⁴⁵⁵. Полвека спустя Ференбах, вслед за Хайеком, К. Брахером («Время идеологий») и Дж. Сабином, вновь убеждали читателя в незыблемости постулатов Токвиля¹⁴⁵⁶.

Идеи «чистой демократии», возникнув с появлением первых признаков капитализма, действительно сыграли ключевую, прогрессивную роль в уничтожении господства феодальной родовой аристократии, для которой власть, по сути, являлась наследственной синекурой. Власть «чистой демократии» основывалась не на родовом, а на материальном праве сильного. «Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства…, – пояснял ее принципы А. Смит, – Гражданское управление, поскольку оно учреждено для защиты собственности, на самом деле учреждено для защиты богатых от бедных или для защиты тех, кто имеет какую-либо собственность, от тех, которые совсем ее не имеют»¹⁴⁵⁷.

Да в основе «чистой демократии» лежит социальное неравенство, но «несомненно, легче сносить неравенство, – указывал Хайек, – если оно является результатом действия безличных сил… Люди готовы покорно сносить страдания, которые могут выпасть на долю каждого… Недовольство человека своей долей возрастает многократно от сознания, что его судьба зависит от действий других»¹⁴⁵⁸.

Проблема заключается не в самом неравенстве, а в его степени, отвечал на это французский социолог Г. Ле-Бон, а «демократический режим создает социальное неравенство в большей мере, чем какой-либо другой… Демократия создает касты точно так же, как и аристократия…»¹⁴⁵⁹. К концу XIX века концентрация капитала достигла таких размеров, что видный журналист, главный редактор «Observer», У. Хаттон назвал принципы «чистой демократии» – «аристократией богатства» и «рабством нищеты»¹⁴⁶⁰.

Идеи «чистой демократии» приводили к возрождению принципов феодальной аристократии, менялась только ее основа: с родовой – на денежную. Либеральная «свобода, – указывал на это вырождение в начале XX в. Н. Бердяев, – не демократична, а аристократична»¹⁴⁶¹. «Теперешняя же, так называемая демократия, – отмечал этот факт Ф. Ницше, – отличается от старых форм правления, единственно только тем, что едет на новых лошадях; дороги же и экипажи остались прежние. – Но меньше ли от этого стала опасность, грозящая народному благосостоянию?»¹⁴⁶²

«Упрекайте и ругайте сколько угодно, петербургский абсолютизм и нашу русскую безропотную покорность, но ругайте же везде и умейте разглядеть деспотизм всюду, – указывал в этой связи уже в середине XIX в. А. Герцен, – в какой бы форме он не являлся: в виде ли президента республики… или Национального Собрания… Мы теперь видим, что все существующие правительства, начиная с наиболее скромного швейцарского кантона и кончая автократией всея Руси, – лишь вариация одной и той же темы»¹⁴⁶³.

Появление социалистических идей стало ответом именно на вырождение либеральной идеи во власть новой – денежной аристократии. «Современная государственная власть, – характеризовал «чистую демократию» К. Маркс, – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии»¹⁴⁶⁴. ««Чистая демократия», – пояснял Ленин, – есть лживая фраза либерала, одурачивающего трудящихся…, биржа и банкиры тем больше подчиняют себе буржуазные парламенты, чем сильнее развита демократия»¹⁴⁶⁵.

По своей сути «чистая демократия» является ничем иным, как формой выражения власти крупного капитала. В откровенной форме эту закономерность в 1930-х гг. озвучивал, обосновывая свои претензии на власть, бывший посланник США в Швеции, владелец огромного состояния Морхед: «В каждой стране лишь десять процентов населения делают деньги и играют ведущую роль во всех областях жизни, а поэтому они и должны обладать неограниченной властью в общественных делах»¹⁴⁶⁶.

Вырождение «чистой демократии» во власть денежной аристократии приводило проницательных современников событий к самым пессимистическим выводам: «Я жду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт, – назовем это угрозой олигархии – дальше я, – писал в 1908 г. Джек Лондон, – не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу…»¹⁴⁶⁷. В 1934 г. Э. Генри определит «олигархический деспотизм», как – фашизм¹⁴⁶⁸.

Индикатором вырождения «чистой демократии» является рост социального неравенства, который с конца XIX в. вступал во все более непримиримое противоречие с повышением уровня образования и ростом социального развития общества, что подрывало все основы «социального договора», лежащего в основе любой власти. Даже такой ярый поборник либерализма, как Бжезинский был вынужден признать: «Демократия для меньшинства без социальной справедливости для большинства была возможна в эпоху аристократизма, но в век массового политического пробуждения она уже не реальна»¹⁴⁶⁹.

Окончательный удар по либеральным принципам «чистой демократии» нанес сам Капитализм XIX века, который к концу столетия практически исчерпал свои ресурсы развития и оказался неспособен предложить никаких новых идей. «Процесс европейской экспансии, – как характеризует кризис Капитализма XIX в. А. Туз, – в целом остановился к 1914 г.»¹⁴⁷⁰ Наглядным подтверждением, того тупика развития, в который зашел Капитализм XIX в., стала Первая мировая война, которая по своей сути являлась вынесением все более обостряющегося внутреннего кризиса Великих держав наружу[70].

* * *

Веймарская республика основывалась на сочетании германских традиций и либеральных идей «чистой демократии»: «именно либералы представляли на правовом поле великую культурную традицию Германии…, – отмечал Ф. Нойман, – Они пытались привести демократическую структуру в гармонию с либеральными гарантиями. Веймарская система – предполагаемое конституционное выражение этой гармонии, была воплощением их неудачи»¹⁴⁷¹.

Переломным моментом стало наступление экономического кризиса, за которым последовал – политический: «У нас на глазах происходит инфляция государства, – восклицал руководитель ежемесячника «Ди тат» Х. Церер в апреле 1928 г., – точнее инфляция гражданского доверия к нему; она только начинается… Вера в государство в его нынешней форме подорвана…»¹⁴⁷². «Никогда еще репутация парламентской системы, – подтверждал лидер левого крыла партии Центра Й. Вирт 15 февраля 1929 г., – не падала так низко в глазах граждан!»; «Давайте не будем себя обманывать, – восклицал министр иностранных дел Г. Штреземан 26 февраля 1929 г., – мы переживаем сейчас кризис парламентаризма, и это уже нечто большее, чем кризис доверия…»¹⁴⁷³.

Причину кризиса доверия к власти американский посол в Германии У. Додд находил в том, что «правительства, утверждающие, что они демократические, то есть что они действуют на благо своих народов, часто злоупотребляют своими возможностями. Но это всего лишь осторожная критика того, что происходит во всех великих державах после мировой войны»¹⁴⁷⁴.

Пояснением к выводам американского посла могли служить слова американского президента Ф. Рузвельта: «Я против возврата к тому пониманию либерализма, при котором свободный народ в течение многих лет постепенно загонялся на службу к привилегированному меньшинству»¹⁴⁷⁵.

«Европейское государство переживает в настоящее время серьезный и опасный кризис, – писал весной 1929 г. в своей книге «Европа и фашизм» зав. кафедрой госправа Берлинского университета Г. Хеллер, – его форма и содержание срочно требуют обновления. Образцом такого реформирования представляется наряду с большевизмом, о чьих планах мировой революции ныне что-то совсем не слышно, в первую очередь фашизм… Создается впечатление, что нашей эпохе не удается политически удовлетворительно сформировать демократию широких масс. Доставшимся от прошлого формам и канонам эта задача не по плечу»¹⁴⁷⁶.

Наиболее оптимальной альтернативой Веймарской республике, по мнению канцлера Папена, была британская политическая модель: «Ключевое положение, занимаемое нами в самом сердце Европы, – пояснял он, – обязывает нас соединить преимущества демократии с созданием истинной аристократии. Демократия нуждается для наилучшего ведения своих дел в людях ума и чести…»¹⁴⁷⁷. Идеалом для Папена был лорд Лондондерри, который «являл собой законченный тип аристократа довоенной эпохи. Насколько проще могло бы стать решение международных проблем, если бы реальная власть во всех странах находилась в руках таких людей, которые вместе составляли бы некое всемирное семейство»¹⁴⁷⁸.

Однако британская модель оказалась неприменима в Европе, причина этого заключается в том, отмечал в 1930-х гг. немецкий философ Шубарт, что «англичанин сидит себе на своем острове, изолированно и в безопасности». Море является его «естественной защитой. Море почти полностью лишает его изначального страха. Вот почему в англичанине встречаются те качества и особенности, которые не свойственны континентальным народам…»¹⁴⁷⁹.

«В ощущении своей безопасности англичанин предстает врагом теорий и систем – этих производных от страха перед будущим»¹⁴⁸⁰. «Англичанин не заботится о будущем, не думает о дальней перспективе… Он реагирует на проблемы по мере их приближения и решает их от случая к случаю, как мастер импровизации»¹⁴⁸¹.

Континентальная Европа кардинальным образом отличается от Англии, указывал Шубарт, для нее характерен страх, он «необходим для Запада… Его назначение – лишить будущее ужаса неизвестности»¹⁴⁸². «Смысл прометеевской жизни – порядок, – пояснял Шубарт, – Европеец ищет порядка в себе – в виде самодисциплины, господства рассудка над влечениями; он ищет его и вокруг себя – в государственном устройстве, в виде господства авторитета над гражданами»¹⁴⁸³.

«Организованность и порядок, подчинение человека авторитарным началам вдохновляло intellectuels Западной Европы, – подтверждал Бердяев, – Боялись более всего анархии в душах и анархии в обществе»¹⁴⁸⁴. Живым подтверждением этих выводов выступал испанский диктатор Франко, который пришел к власти под лозунгом: «Порядок в обмен на свободу». Но в наибольшей мере эти чувства были развиты в немцах, отмечал Шубарт, причина этого заключается в том, что «от всех других народов Европы немцы отличаются не сущностью, а степенью ее проявления. В них преимущества и недостатки прометеевского человека выражены особенно четко и почти не смягчены противодействующими силами…»¹⁴⁸⁵.

Страх перед будущим был катализирован в Германии разорением, вызванном Первой мировой войной и последующими репарациями. «Судьба делает из нас мужчин, – записывал Геббельс в дневнике уже в 1926 г., – Хозяйственный кризис, безработица, страх перед будущим, пришибленное судьбой поколение… Мы идем навстречу краху»¹⁴⁸⁶. С началом Великой депрессии страх будущего у немцев, подтверждал Шубарт, «достиг невероятного размаха и глубины»¹⁴⁸⁷. «Фундамент, на котором Гитлер воздвиг свою власть, – приходил к выводу видный немецкий юрист и политик К. Донани, – был глубоко спрятанный страх перед любым беспорядком»¹⁴⁸⁸.

Все более углубляющийся экономический кризис рано или поздно неизбежно приводит к политическому. Прежние идеалы, если они не дают видения будущего, перестают существовать в тот же миг.

«В каждом обществе в любое время существуют бациллы фашизма (тоталитаризма)…, – замечал в этой связи израильский публицист У. Авнери, – Носители их на обочине. Нормально функционирующая нация может держать эту группу под контролем». Действительно, как вспоминал С. Визенталь, бывший узник концлагеря: «Мир не принимал Гитлера всерьез, мир рассказывал о нем анекдоты. Мы были так влюблены в прогресс нашего столетия, в гуманность общества, в растущее согласие в мире…»¹⁴⁸⁹.

«Но потом что-то происходит, – продолжал Авнери, – Экономическая катастрофа, повергающая многих в отчаяние. Национальное несчастье, поражение. Внезапно презираемая группа «обочины» становится значимой. Она мгновенно инфицирует политиков, армию и полицию. Нация сходит с ума…»¹⁴⁹⁰. На истоки этого явления еще в середине XIX в. указывал А. де Кюстин: «Человек мыслит только ради того, чтобы улучшить свою участь и участь себе подобных, но если ему не дано изменить, что бы то ни было в своем и чужом существовании, бесполезная мысль растравляет душу и от нечего делать пропитывает ее ядом»¹⁴⁹¹.

Причина этого заключается в том, что людям необходимо ради чего-то жить, поэтому утрата надежд и перспектив на улучшение своего материального или социального положения, неизбежно приводит их к поиску каких-либо других целей, которые придадут хотя бы какой-то смысл их существованию:

Эту закономерность наглядно, в начале 1930-х гг., отражал Э. Ремарк, который в одном из самых известных своих произведений приводил разговор между своими героями, попавшими на сборище национал-социалистов: «… теперь я знаю, чего хотят эти люди. Вовсе им не нужна политика. Им нужно что-то вместо религии… Они хотят снова поверить. Все равно во что. Поэтому-то они так фанатичны»¹⁴⁹². Подобные настроения владели в 1931 г. героем романа Э. Кестнера: «Я наблюдаю и жду. Жду, что победит порядочность, тогда и я буду готов служить ей. Но я жду этого, как неверующий – чуда»¹⁴⁹³.

Именно этот фанатизм охватил Геббельса еще в 1928 г.: «Национал-социализм – это религия. Нам не хватает только религиозного гения, который отверг бы старые, изжитые формулы и поставил бы новые… Национал-социализм должен стать государственной религией немцев… Моя партия – моя церковь»¹⁴⁹⁴. Четырьмя годами ранее Геббельс объяснял сам себе, зачем нужна эта религия: «Вживание – это все. Надо вжиться в идею. На верном ли я пути? Я иногда сомневаюсь. Найду ли я крепкую, непоколебимую веру!!!»¹⁴⁹⁵

И именно эту веру дал немецкому народу Гитлер: «Главная миссия нашего движения заключается в том, – провозглашал он, – чтобы дать растерянным и встревоженным массам новую твердую веру, веру, которая не покинет их в эти дни хаоса, веру, которой они присягнут, которой будут держаться и которая позволит их уставшим сердцам обрести покой»¹⁴⁹⁶. «В Гитлере, – подтверждает историк Е. Ржевская, – немецкий народ увидел надежду «в осуществлении своих нужд, в поддержании повседневных навыков, привычек, (на то) что бы не поддаться хаосу, выстоять. Только со временем, с расстояния я смогла оценить этот властный инстинкт самосохранения…, в своей массе немецкий народ, тот каким он был тогда, скорее готов подпасть под насилие, чем под хаос или угрозу его»¹⁴⁹⁷.

* * *

Фашизм был вызван не экономическими трудностями, а идеологическими установками, возражает Хайек. Ключевым постулатом либеральной идеологии, указывает он, является понятие индивидуализма: «индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией»¹⁴⁹⁸. Вина Гитлера заключается именно в том, утверждает Хайек, что он разрушил основы индивидуализма: «Нацистский лидер, назвавший национал-социалистическую революцию «контрренессансом», быть может, и сам не подозревал, в какой степени он прав. Это был решительный шаг на пути разрушения цивилизации, создававшейся начиная с эпохи Возрождения и основанной, прежде всего на принципах индивидуализма»¹⁴⁹⁹.

Однако Хайек не понял или не захотел понять мысли Гитлера. Последний подразумевал под «ренессансом» не эпоху Возрождения, а возрождение тех идей, которые привели к немецкой революции 1918–1919 гг. Именно в ней и в марксизме Гитлер находил основные причины бедственного положения Германии. Под «контрренессансом» Гитлер понимал – контрреволюцию. «Фашисты, – пояснял Э. Хобсбаум, – были революционерами контрреволюции»¹⁵⁰⁰. Борясь с революцией, фюрер вставал на защиту тех принципов либерализма XVIII в., апологетом, которых был – Хайек. Гитлер никогда не только не отказывался от принципов индивидуализма, а наоборот строил на его фундаменте всю идеологию фашизма.

Гитлер, указывал на этот факт его биограф И. Фест, был неспособен «рассматривать человеческие отношения в каком-либо другом аспекте, кроме иерархического»¹⁵⁰¹. «Нам, – провозглашал Гитлер, – нужна элита нового слоя господ, движимая не какой-то там моралью сострадания, но ясно осознающая, что она благодаря своей лучшей породе имеет право властвовать»¹⁵⁰². «В гитлеровской экономике ничего социалистического не было…, – подтверждает видный экономический историк Джеймс, – Коллективизм нацистов, был явлением политическим, а не экономическим, сохраняя индивидуума в качестве действующей силы экономического развития»¹⁵⁰³.

Британский историк М. Роземан проводил прямую парралель между германским фашизмом и американским либерализмом: подходы нацистов были «не столько возвращением к феодализму, сколько национал-социалистическим вариантом американской концепции «человеческих отношений»»¹⁵⁰⁴. Фашизм «неправильно называется национал-социализмом, – подтверждал Сталин, – ибо при самом тщательном рассмотрении невозможно обнаружить в нем, даже атома социализма»¹⁵⁰⁵.

Для Гитлера, приходит к выводу Фест, «социалистические лозунги были частью манипулятивного идеологического подполья, служившего для маскировки, введения в заблуждение»¹⁵⁰⁶. К подобным выводам приходил и Нойман: «Национал-социалистическая идеология – это явное извращение марксистской идеологии, нацеленное на обман рабочего класса»¹⁵⁰⁷.

«Никогда не следует забывать того, – предупреждал еще в начале 1920-х, исследователь гражданской войны в России С. Мельгунов, – что не без язвительности отметил французский наблюдатель сибирской жизни в то время плк. Пишон. Он писал в своем докладе: «Как общее правило, нужно заметить, что каждый теперь в России и Сибири считает нужным кутаться в социалистический плащ: это модное одеяние всех людей, делающих или желающих делать политику. И поэтому нельзя давать себя обманывать политическими вывесками: под ними зачастую прячутся мысли и программы, диаметрально противоположные официальным девизам, начертанным на вывеске»»¹⁵⁰⁸.

Придя к власти «Гитлер, – подтверждает эти выводы Хобсбаум, – быстро устранил тех, кто принимал всерьез составную часть «социалистическая» в названии «национал-социалистическая рабочая партия»¹⁵⁰⁹. На то, чьи интересы обслуживал фашистский режим, указывали оценки С. Кузнеца, согласно которым «в то время как в США в 1929–1941 гг. верхние 5 % потребителей сократили свою долю совокупного национального дохода на 20 %, в Германии те же 5 % за тот же период стали на 15 % богаче»¹⁵¹⁰.

Называя свою идеологию социалистической, Гитлер на деле утверждал принципы радикального индивидуализма: «все благодеяния для человечества до сих пор проистекали не от массы, а от творческой силы отдельной личности… Вся человеческая культура… есть результат творческой деятельности личности… Наше мировоззрение принципиально отличается от марксистского мировоззрения тем, что оно признает не только великое значение расы, но и великое значение личности…, – провозглашал Гитлер, – Раса и личность – вот главные факторы нашего миросозерцания»¹⁵¹¹.

Гитлер буквально цитировал основные постулаты либеральной идеологии: «Не бывает никаких революций кроме расовых: не может быть политических, экономических или социалистических революций, всегда и всюду есть только борьба низшей прослойки, низшей расы против господствующей высшей расы… Капиталисты проложили себе путь наверх благодаря своим способностям, и на основе такого отбора – что в очередной раз доказывает, что они высшая раса, – они имеют право стоять на верху»¹⁵¹².

* * *

Остаются монополии, не сдавался Хайек, ограничение свободной конкуренции «является несомненным историческим фактом, против которого никто не станет возражать». И эта «тенденция к монополии и планированию является вовсе не результатом, каких бы то ни было «объективных обстоятельств», а продуктом пропаганды определенного мнения, продолжавшейся в течение полувека и сделавшей это мнение доминантой нашей политики». Именно субъективный фактор – всеобщая борьба «направленная против конкуренции», утверждал Хайек, привела к возникновению монополий, и как следствие к государственному капитализму¹⁵¹³.

Эпоху стремительного роста монополий в США Гринспен назвал «эпохой гигантов», и причиной вызвавшей этот процесс к жизни, была борьба не «против конкуренции», а за повышение нормы прибыли, в условиях нарастающего кризиса перепроизводства. «С развитием (и насыщением) рынка погоня за размером неминуемо приводила к слияниям и поглощениям, – пояснял Гринспен, – В период между 1895 и 1904 гг. этот процесс стал маниакальным»¹⁵¹⁴.

Наглядный пример тому давал «Рокфеллер, который закрыл 32 из 53 нефтеперерабатывающих заводов и расширил оставшийся 21 завод, что позволило снизить себестоимость очистки нефти с 1,5 цента за галлон до 0,5 цента»¹⁵¹⁵. Великая волна слияний 1895–1905 гг. захватила более 1800 промышленных компании США. Наибольшую активность проявлял богатейший человек мира Морган: «в 1900 г. интересы Моргана и его партнеров были представлены в советах директоров компаний, на совокупную долю которых приходилось более четверти всего богатства Соединённых Штатов»¹⁵¹⁶.

Уже одно создание условий, для возникновения подобных монополий, само по себе вело к неизбежной трансформации общества. На этот факт обращал внимание президент Колумбийского университета Н. Батлер, слова которого приводит Гринспен: «Я взвешиваю свои слова, когда утверждаю, что корпорация с ограниченной ответственностью – единственная величайшее открытие современности с точки зрения воздействия этого института на общество, этику, промышленность и, в долгосрочной перспективе, на политику… Даже пар и электричество оказались менее важными, чем корпорации с ограниченной ответственностью; без нее они оказались бы относительно бессильными»¹⁵¹⁷.

Создание монополий в 1895–1905 гг., вместе с распространением кризиса перепроизводства, охватило все страны мира, и явилось одним из признаков того, что Золотой век Капитализма XIX в. подошел к концу. Его финалом стала мировая война[71].

С окончанием Первой мировой, в ноябре 1923 г. публичное давление вынудило кабинет Штреземана подписать декрет о картеле, позволяющий правительству распускать картели и вообще вести наступление на позиции монополий»¹⁵¹⁸. Однако эти усилия оказались бесплодны: «самые большие тресты в немецкой истории были сформированы именно во время («чистой демократии») Веймарской республики»¹⁵¹⁹. Монополизация промышленности привела к еще большему сжатию рынка и усугублению кризиса, вызванного выплатой репараций и Великой Депрессией.

Углубление кризиса к тому, что к 1932 г. «многие столпы экономической мощи, на которые так уверенно опирался Штреземан, были потрясены до основания». Крупнейшие германские банки Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerz Bank были спасены от краха лишь благодаря вмешательству государства. Громкие банкротства затронули машиностроение, пивоварение и страховое дело. AEG, входившая в число крупнейших германских корпораций, с трудом держалась на плаву; концерн Флика избежал финансовой катастрофы, только благодаря помощи государства.

В конечном итоге «государство стало обладателем потенциально контрольного пакета не только в банковском деле, но и в тяжелой промышленности. При этом, – отмечает А. Туз, – нельзя было сказать, что кризис затронул лишь отдельные фирмы и секторы: он носил системный характер. Крушение золотого стандарта и катастрофическое распространение протекционизма подорвали сами основы экономического либерализма»¹⁵²⁰.

Выход из тупика монополий Хайек находил в возвращении к традиционным принципам либерализма XIX в.: «Только подчинение безличным законам рынка обеспечивало в прошлом развитие цивилизации, которое в противном случае было бы невозможным…»¹⁵²¹. Хайек призывал к возвращению к идеям Золотого века Капитализма XIX в., торжество которых обеспечивала бесконечная емкость внешнего рынка и столь же бесконечная эластичность заработной платы. Это было время, когда Англия абсолютно доминировала на мировом рынке промышленной продукции, а ее аграрное перенаселение давало ей мальтузианскую эластичность предложения труда.

За бесконечную эластичность заработной платы выступали все общепризнанные экономические и политические авторитеты того времени, они утверждали, что обнищание нижних слоев неизбежно – оно является платой за цивилизацию. Нищета трудящихся логически вытекает из экономической теории Д. Рикардо. «Человек, появившийся на свет уже занятый другими людьми, если он не получил от родителей средств для существования, на которые он вправе рассчитывать, и если общество не нуждается в его труде, не имеет никакого права требовать для себя какого-нибудь пропитания, – пояснял Т. Мальтус, – ибо он совершенно лишний на этом свете…»¹⁵²². Г. Спенсер, как и Мальтус, биологически обосновывали социальное неравенство, трудности существования и вымирание нижних слоев населения.

О морали речь даже не шла: «У нас нет привычки оценивать моральные кодексы с точки зрения их большей или меньшей полноты…, – пояснял Хайек, – Нас здесь не интересует вопрос, желательно ли существование такого полного этического кодекса… до сегодняшнего дня развитие цивилизации сопровождалось последовательным сокращением… правил, из которых состоит наш моральный кодекс…, а содержание их принимало все более обобщенный характер… мы пришли к морали, в рамках которой индивид может действовать по своему усмотрению… Это фундамент, и на нем строится вся философия индивидуализма»¹⁵²³.

«Рыночная система, – подтверждают авторы современной библии либеральной экономики К. Макконелл и С. Брю, – это бесстрастный механизм. Она не имеет совести, не приспосабливается к моральным нормам…»¹⁵²⁴. Именно из либерального отрицания морали выросли тезисы Ницше: «Мораль – полезная ошибка… ложь осознанная, как необходимость». «Мораль – это зверинец; предпосылка ее та, что железные прутья могут быть полезнее, чем свобода…». «Возражение против Дарвинизма. Средство слабых, необходимые для того, что бы удержать власть…»¹⁵²⁵.

Борьба с Великой Депрессией началась именно с возрождения принципов либерализма XIX в. Для преодоления кризиса, утверждал министр финансов США и один из богатейших людей страны Э. Меллон, необходимо «ликвидировать рабочую силу, ликвидировать акции, ликвидировать фермеров, ликвидировать недвижимость… Ценности выправятся…»¹⁵²⁶. Еще более доступно программу неолиберализма излагал автор знаменитого «Заката Европы» О. Шпенглер: «Подонки человечества, то есть трудящиеся классы, должны трудиться по меньшей мере двенадцать часов в день, как при раннем капитализме. Рост заработной платы и налогов означает ограбление реальных производительных сил»¹⁵²⁷.

Программа ««естественного» рыночного восстановления экономики» была представлена германскому правительству в феврале 1934 г., ее поддержали министр экономики К. Шмитт, и министр финансов Крозиг. Эта программа основывалась на политике дефляции – сокращении социальных расходов и введении жесткой фискальной дисциплины¹⁵²⁸. Реализация этой программы, так же как и подобной прежней программы Брюнинга, вела к дальнейшему сокращению производства и снижению заработной платы. Но такое «катастрофическое сокращение германской производственной базы…, – отвечал Э. Генри, – обрекает треть всего населения на физическое уничтожение…»¹⁵²⁹.

Немецкий народ ощущал эти тенденции физически, в ежедневном и последовательном падении своего жизненного уровня. И вдруг, ни с того, ни с сего, он почему то отверг либертарианский призыв к возвращению в мальтузианским законам, обрекавшим его на беспросветное будущее, нищету и вымирание. Папен находил спасение только в фашизме, ведь: «молодежь страны, не имея ни надежд на будущее, ни работы, ни самоуважения, может стать жертвой большевистской заразы»¹⁵³⁰.

«В действительности национал-социализм, – приходил к выводу главный обвинитель от Франции на Нюрнбергском процессе Ф. де Ментон, – вершина умственного и морального кризиса современного человечества»¹⁵³¹. «Именно кризис либерализма, – уточнял Хобсбаум, – укрепил и аргументы, и военную мощь фашизма и авторитарных правительств»¹⁵³². Германский фашизм стал высшим выражением кризиса либеральной идеи «чистой демократии» – кризиса Капитализма XIX века, зашедшего в тупик своего развития и ищущего новых возможностей для своего существования в агрессивной внешней экспансии.