Прибыль имеет естественную тенденцию падать…

Основополагающий постулат политической экономии был сформулирован еще А. Смитом в 1776 г.: «Когда капиталы многих богатых купцов вкладываются в одну и ту же отрасль торговли, их взаимная конкуренция естественно ведет к понижению их прибылей»⁶⁰¹. Этот постулат подтверждал в своих «Началах политической экономии» (1817 г.) Д. Рикардо, который указал на главный закон капитализма и источник его развития – накопление капитала. Накопление становится возможным благодаря прибыли, проценту на вложенный капитал. Проблема заключалась в том, отмечал Рикардо, что этот процент со временем снижается. Для объяснения этого явления он сформулировал свой закон «убывающей отдачи капитала»⁶⁰². Кризис наступит тогда, предупреждал Рикардо, когда «весьма низкая норма прибыли остановит всякое накопление…»⁶⁰³.

«Норма прибыли, служит стимулом капиталистического производства (подобно тому, как увеличение стоимости капитала служит его единственной целью)», – подтверждал спустя более полувека К. Маркс⁶⁰⁴. Маркс подтвердил и объективность закона убывающей отдачи капитала, отметив что «при том огромном значении, какое имеет этот закон для капиталистического производства, можно сказать, что он составляет тайну, над разрешением которой бьётся вся политическая экономия со времени Адама Смита»⁶⁰⁵. Указав на объективные недостатки и ошибки работ предшественников, К. Маркс, исходя из своей теории прибавочной стоимости, сформулировал свой «Закон тенденции нормы прибыли к понижению»⁶⁰⁶.

Наглядный пример действия этого постулата давал глобальный кризис конца XIX в.: «в течение последних пяти лет процентные ставки здесь (в Америке) значительно сократились», писал в 1898 г. американский экономист Ч. Конант, Причина этого кроется в том, что «капитал, превосходящий спрос, более не нужен, и он начинает застаиваться…». В поисках своего применения капитал бросается во все более рискованные предприятия, основанные на принципах «ограниченной ответственности и выпуска оборотных ценных бумаг, что способствовало усилению… кризисов. Но все чаще в последние годы они были следствием тщетных поисков сфер безопасных капиталовложений, которые не удавалось найти. Создание бесполезных заводов, увеличение числа не приносящих прибыль предприятий способствовали переполнению рынка продукцией, которая не может быть потреблена, даже если все средства общества будут брошены на потребление»… Затоваривание «в свою очередь, ликвидировало прибыль, обанкротило крупные корпорации и разорило инвесторов»… «Американские инвесторы не желают возвращения ситуации, когда их инвестиции уменьшатся до европейского уровня. В течение последних пяти лет процентные ставки здесь значительно сократились, а потому следует найти новые рынки и новые возможности для капиталовложений, чтобы с выгодой использовать избыточный капитал»⁶⁰⁷.

На первый взгляд тенденция нормы прибыли к понижению неочевидна. Причина этого заключается в том, что на динамику нормы прибыли оказывает влияние слишком большое количество факторов, которые сводятся к решению главной задачи – Как повысить процент? – Основные способы можно свести в следующую функциональную зависимость, которая лежит в основе алгоритма расчета потенциала развития, как любой цивилизации в целом, так и каждого народа в отдельности:

∑% = BP + STP + TR + СС + MP + MM + EIL + CCr + ME + ACM + АGD + RLC + EE + EC

BP – базовый процент (basic percent);

STP – научно-технический прогресс (scientific and technical progress);

TR – снижение налогов (tax reduction);

CC – концентрация капитала (concentration of capital);

MP – монополизация производства (monopolization of production);

MM – монополизация рынка (monopolization of the market);

EIL – внешние и внутренние займы (external and internal loans);

CCr – потребительское кредитование (consumer credit);

МE – денежная эмиссия (money emission);

ACM – искусственное создание денег (artificial creation of money);

АGD – искусственный государственный спрос (artificial government demand);

RLC – снижение стоимости труда (reduction of labor cost);

EE – внешняя экспансия (external expansion);

EC – экспорт капитала (export of capital).

Влияние каждого из этих факторов рассмотрено на конкретных примерах в книге: Галина В. Первая мировая. Политэкономия истории, т. 2, в главе: SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS. (Основной закон капитализма). Именно исчерпание возможности повышения процента, в существующей политико-экономической модели развития, стало основной причиной Первой мировой. Окончание войны практически не изменило существовавших закономерностей.

Именно понижение нормы прибыли станет причиной новой мировой, предупреждал в 1918 г. С. Гезель: «Несмотря на то, что народы дают священную клятву заклеймить войну на все времена, несмотря на призыв миллионов: «Нет войне!», вопреки всем надеждам на лучшее будущее я должен сказать: если нынешняя денежная система сохранит процентное хозяйство, то я решусь утверждать, что не пройдет и 25 лет, и мы будем стоять перед лицом новой, еще более разрушительной войны. Я очень отчетливо вижу развитие событий. Сегодняшний уровень техники позволит экономике быстро достигнуть наивысшей производительности. Несмотря на значительные потери в войне, будет происходить быстрое образование капиталов, которые вследствие избыточности предложения снизят проценты. Тогда деньги будут изъяты из обращения. Это приведет к сокращению промышленного производства, на улицу будут выброшены армии безработных… В недовольных массах пробудятся дикие революционные настроения, снова пробьются ядовитые ростки сверх национализма. Ни одна страна не сможет больше понять другую, и финалом может стать только война»⁶⁰⁸.

Вместе с тем, в 1920-е годы в США набрал силу новый фактор, который сам по себе появился еще в конце XVIII в., но реальную силу приобрел только после Первой мировой. На произошедшие изменения указывал тот факт, что с 1900 по 1928 гг. количество акционеров в США выросло с 1 млн. до 7 млн. человек, к 1929 г. каждое десятое домовладение имело акции каких-либо предприятий⁶⁰⁹. Именно фондовый рынок, отмечает Гринспен, наиболее четко демонстрирует «характер происходящих перемен. Теперь акциями могли владеть не только заправилы бизнеса и банкиры с Уолл-Стрит: любой желающий мог таким способом накопить себе на старость. В 1929 г. около 50 % корпоративных дивидендов отошло людям, чей годовой заработок составлял 5000 долл. или меньше»⁶¹⁰.

С 1913 по 1929 гг. количество компаний зарегистрированных на бирже выросло впятеро, а общая стоимость акций – в 2000 раз, с 15 млн. долл. до 30 млрд долл.⁶¹¹ В 1920-е годы фондовая биржа приобрела значение самостоятельного фактора, оказывающего самое прямое и непосредственное воздействие на норму прибыли. По словам Гринспена, «в экономическом смысле она стала сердцем американского капитализма»⁶¹². И ее на равных основаниях можно добавить в вышеуказанную функциональную зависимость, как самостоятельный показатель – SM (stock market). Его значение подчеркивает тот факт, что изменение цен на активы, которые отражает фондовый рынок, как указывает Гринспен, стали определять до 10 % роста ВВП⁶¹³.

Теоретически механизм повышения процента на фондовом рынке заключается в вовлечении в инвестиционный оборот свободных средств бизнеса и населения, и перераспределение их в пользу наиболее эффективных компаний. На практике это привело к невиданной ранее концентрации капитала: с 1909 г по 1928 гг. 200 крупнейших компаний Америки росли в 2 раза быстрее остальных, в среднем на 5,4 % в год – по сравнению с 2 % ростом других корпораций⁶¹⁴. А с 1921 по 1928 гг. они росли на 6,1 %, в то время как более мелкие – на 3,1 %. «К 1929 г. эти 200 чудесных компаний контролировали почти половину национального корпоративного богатства»⁶¹⁵.

Оборотной стороной бума на фондовом рынке (SM фактора) стал всплеск спекуляций, когда в поисках прибыли, накопившиеся за время «просперити» капиталы, не находя себе применения, обрушились на фондовый рынок, затягивая в свой водоворот сбережения населения и капиталы из реального сектора экономики. И если с 1926 по 1929 гг. промышленное производство в США выросло на 8,1 %, товарные цены упали на 4,7 % то цены обыкновенных акций выросли на 93 %⁶¹⁶. Согласно Standard Statistics Common Stock Average с 1924 по 1929 гг. стоимость сильно дифференцированного портфеля американских акций более чем утроилась⁶¹⁷. Крупный капитал успел получить с фондового рынка такую норму прибыли, о которой даже и не мечтал.

Как же это ему удалось? Откуда взялись деньги?

Основным их источником в экономике является центральный банк, который и создает деньги. В целях стимулирования экономического роста Федеральный резерв, активно накачивал экономику деньгами, расширив кредит с 45,3 млрд долл. 1921 г. до 73 млрд в 1929 г. Кредитное плечо, за счет банковской эмиссии, активно увеличивал банковский сектор. «Посредством господства над кредитом, – указывал на значение этого фактора Г. Форд, – банкиры практически властвуют в обществе… могущество банков за последние 15–20 лет – и особенно со времен войны – выросло неимоверно…»⁶¹⁸.

Подлинным «счастливчиками» этого денежного расширения оказался не реальный сектор экономики, продукция которого выросла за 1920-е гг. в 1,5 раза, а финансисты и фондовые спекулянты доходы, которых за то же время выросли в 3–4 раза. Таким образом, финансовый сектор вытесняет реальный, или, говоря словами Кейнса, «финансовое обращение ворует деньги у промышленного обращения»⁶¹⁹.

Объясняя этот феномен, Г. Форд отмечал, что «банкиры мыслят исключительно категориями денег. Для них предприятие выпускает не товар, а деньги… Составить состояние при помощи финансовых махинаций намного легче, чем организацией и налаживанием эффективного производства…»⁶²⁰. С особой силой, по словам Форда, этот факт проявился во время Первой мировой войны, которая «продемонстрировала все дефекты, присущие нашей финансовой системе, но нагляднее всего она продемонстрировала неустойчивость бизнеса, в основе которого лежат только деньги… Существующая система, – предупреждал Форд в 1922 г., – придет в упадок сама собой, поскольку ей не на чем будет держаться»⁶²¹.

* * *

Каким же образом может быть нарушена нормальная работа финансового и фондового рынка? Что заставило расти стоимость акций галопирующими темпами?

Ссылки на эйфорию от технического прогресса и политику «легких денег» Федерального резерва, конечно, оправданы, но они не дают ответа, почему размах спекуляций на фондовом рынке достиг такого размаха: В 1921 г. огромное число инвесторов сочло, что 1 долл. прибыли корпорации стоит 5 долл. цены акции. Но в конце 1920-х случилось нечто такое, что изменило их взгляды. К 1929 г. инвесторы были готовы платить по 33 долл. за каждый доллар прибыли и все еще полагали, что это выгодно⁶²². В среднем прибыль превышала чистый доход на акцию (Р/E), на максимуме стоимости рынка в 1929 г. более чем в 15 раз[28].

По мнению практика рынка, короля спекулянтов Дж. Ливермора, это была чрезмерная цена: «То, что произошло…, – заявил он 21 октября 1929 г., – является неизбежным результатом биржевых спекуляций, сделавших цены на многие акции во много раз выше их действительной стоимости, определяющейся прибылью и чистым доходом на акцию…»⁶²³. А. Нойс, редактор отдела финансов New York Times, предупреждал о чрезвычайно опасном уровне спекуляций на фондовом рынке в редакционной статье еще за год до краха⁶²⁴.

Один из ведущих банкиров Америки, основатель Федерального резерва Пол Варбург, сыгравший, по мнению Ротбарда, решающую роль в формировании Федеральным Резервом политики легкого кредита и низких процентных ставок, прозреет в марте 1929 г., и заявит, что высокие цены на акции «совершенно не связаны с соответствующим увеличением производственных мощностей, собственности или способности зарабатывать прибыль», если финансовый разгул не прекратится, то дело кончится «общей депрессией, которая охватит всю страну»⁶²⁵.

Почему же ни у кого из спекулянтов не сработал инстинкт самосохранения? Почему галопирующий рост стоимости акций продолжался до самого последнего дня?

Отвечая на этот вопрос после наступления краха, А. Нойс предположил, что широкая публика была захвачена врасплох, потому что в отличие от предыдущих паник в 1929 г. не было никаких предупредительных сигналов вроде банкротства крупных предприятий или банков: «Конец великой спекуляции наступил в тот момент, когда все общество, казалось, убедило себя в том, что конец никогда не наступит»⁶²⁶.

Другой ответ дал Р. МакЭлван, по его мнению, рост стоимости курса акций давал такую норму прибыли, что инвестор просто уже не мог сопротивляться, для него уже ничего не имело значения, в том числе и прибыль которую демонстрировала компания⁶²⁷. Дж. Гэлбрейт связывал эти особенности с «характером американского народа», с его приверженностью «американской мечте», которая дает обещание достижения процветания и успеха для каждого. Стремление к этой мечте делает американцев чрезвычайно предприимчивыми, готовыми пойти на риск даже потери собственного капитала: «Это были люди, которых не надо было ни в чем убеждать. Наоборот они искали аргументы, чтобы убедить себя»⁶²⁸.

Р. МакЭлван приводил пример компании «RCA corporation» стоимость акций которой прыгнула с 85 до 420 в течение 1928 г., хотя компания не выплачивала никаких дивидендов⁶²⁹. Но даже эти почти 400 % прибыли для инвестора использующего маржинальный рычаг не были пределом возможного. Пример той же «RCA» демонстрировал, что инвестор мог купить 1 акцию компании за 10 своих долларов, а оставшиеся 75 долл. занять у брокера. Если он через год продавал акцию за 420 долл. то получал 3400 % годовых с учетом интересов брокера. «Инвесторы сходили с ума от таких перспектив»⁶³⁰.

Современные исследователи У. Боннер с Э. Уиггин объясняют иррациональный рост стоимости акций во время бума именно психологическими причинами, отмечая что «цена (акций) является функцией уверенности»⁶³¹. А уверенность у обывателя обретается не посредством знаний, а под влиянием эмоций, поскольку «знание стоит сил и времени»⁶³². Эмоциональное восприятие формируется под влиянием авторитетов и набирает силу, когда становится массовым.

Неслучайно Боннер и Уиггин назвали период фондовой лихорадки «Эпохой толпы». Посвятив этой проблеме одну из глав своей книги, они приходят к выводу, что здесь «мы имеем дело со сказочными химерами коллективного сознания»⁶³³. К подобным выводам Кейнс приходил еще в 1933 г., отмечая, что рынком накануне Великой Депрессии двигал в основном «чрезмерный оптимизм» присущий американцам⁶³⁴. Глава ФРС А. Гринспен, назовет соответствующую главу своей книги – «Иррациональный оптимизм»⁶³⁵, а У. Хаттон – «Иррациональная алчность»⁶³⁶.

Кто же представлял те авторитеты, которые формировали настроения фондового рынка?

Одним из них был самый известный американский экономист, представитель монетаристской школы, профессор Йельского университета И. Фишер[29]. В середине 1920-х гг. он утверждал, что «так называемый деловой цикл» больше не имеет основы в экономической системе⁶³⁷. Фишер считал бум на фондовом рынке отражением «новой эры» постоянного процветания Америки. В сентябре 1929 г. он отрицал, какую бы то ни было «спекулятивную оргию». 15 октября, менее чем за две недели до краха, Фишер возвестит: «Я ожидаю, что через несколько недель уровень цен на бирже будет значительно выше, чем сегодня» и даже 21 октября он заявлял, что «цены на акции еще не достигли своей реальной стоимости…»⁶³⁸. «Предсказания о резком изменении курсов ценных бумаг, которое затронет общий уровень цен, не имеет под собой оснований», – утверждал Фишер буквально накануне кризиса⁶³⁹.

Другой бесспорный, по словам М. Скоузена, авторитет в области экономического цикла: профессор Колумбийского университета и директор Национального бюро экономических исследований У. Митчел, так же как и Фишер был сторонником наступления «новой эры»⁶⁴⁰. За несколько месяцев до критического поворота в докладе для Национального бюро он писал: «Ключом к пониманию экономического развития последних лет является ускорение, а не структурные изменения… Ситуация складывается благоприятно, энергия движения поразительна»⁶⁴¹.

Митчела активно поддерживал профессор Гарвардского университета Э. Гэй⁶⁴², протагонистами «новой эры» выступало и Гарвардское экономическое общество⁶⁴³. Профессор Принстонского университета Дж. Лоуренс летом 1929 г. провозглашал «Консенсус миллионов людей, суждения которых определяют цены на фондовом рынке, гарантируют нам, что акции не переоценены»⁶⁴⁴. Профессор Ч. Дайс в книге «Новые уровни фондового рынка» заявлял, что цены акций всего лишь «регистрируют происходящие потрясающие изменения»⁶⁴⁵.

Редактор ведущего финансового издания Wall Street Journal У. Гамильтон, сторонник теории технического анализа, в октябре 1927 г. в редакционной статье заявлял: «рынок всеми способами сигнализирует, что деловые перспективы благоприятны и, по-видимому, такое состояние дел будет продолжаться…»⁶⁴⁶. У. Гамильтон, как и сторонник фундаментального анализа Б. Грэм, автор библии Уолл-стрита Security Analysis, сохранял оптимизм до самого краха⁶⁴⁷.

Президент рейтингового агентства Moody's Investor Service и издатель Moody's Bond Ratings Дж. Муди, в январе 1929 г. предрекал беспрепятственное движение Америки к беспрецедентному будущему: «Уроки, преподнесенные грубыми финансовыми ошибками, усвоены правительством и финансовыми кругами страны»⁶⁴⁸. Dun's Review & Modern Industry 5 октября 1929 г. отражал атмосферу уверенности, царившую в деловых кругах: «Не происходит ничего, что указывало бы на начало широкомасштабной рецессии»⁶⁴⁹.

Правящие круги США активно поддерживали царящую эйфорию. Президент Кулидж в марте 1928 г. называл американское процветание «абсолютно здоровым» и «акции дешевыми при текущих ценах»⁶⁵⁰. «Нью-Йорк таймс» 16 ноября 1927 г. в этой связи отмечала, что вашингтонская администрация является главным источником новостей о продолжении роста. Гувер продолжал делать широковещательные заявления о здоровье экономики. Даже на следующий день после «черного вторника», когда рынок упал на 100 пунктов, Гувер в обращении к нации заявил: «Основа деловой жизни страны… покоится на здоровом и процветающем фундаменте»⁶⁵¹. И несколько месяцев спустя он продолжал утверждать: «Все указывает на то, что худшие последствия краха исчезнут в течение 60 дней»⁶⁵².

Министр финансов при всех республиканских администрациях 1920-х гг. мультимиллионер Э. Меллон, давнишний союзник Моргана, в сентябре 1928 г. успокаивал: «Нет причин для беспокойства. Прилив процветания будет продолжаться»⁶⁵³. Бывший член правления General Motors Дж. Рэскоб, ставший председателем Демократической партии в августе 1929 г., ездил по стране и рекламировал фондовый рынок под лозунгом «Богатым должен быть каждый»⁶⁵⁴.

Заявления экономистов или членов Правительства подтверждал личный пример воротил Уолл-стрита – капитанов американского бизнеса, являвшихся крупнейшими апологетами фондового рынка и легкого кредита. Среди них был К. Дюран, президент General Motors⁶⁵⁵, «J. P. Morgan», «Goldman, Sachs», «Chase»⁶⁵⁶ и т. д. Ч. Митчелл президент National City Bank of New York игнорировал предупреждения, специалистов даже собственного банка, которые апрельском 1929 г. докладе предупреждали о наступлении «…чрезмерной уверенности, чрезмерной спекуляции и, в конце концов, крахе»⁶⁵⁷. И даже спустя полгода Митчелл, как ни в чем не бывало, заявлял: «В настоящее время рынки в целом находятся в здоровом состоянии»⁶⁵⁸. А легендарный Джон Д. Рокфеллер даже после краха утверждал: «В экономической ситуации нет ничего, что оправдывало бы разрушение ценностей, имевшее место на прошлой неделе»⁶⁵⁹.

Разгул спекулятивной лихорадки поощряли особо благоприятные условия, созданные капитализмом XIX века: «Это был, – как отмечал У. Хаттон, – абсолютно свободный рынок – естественная кульминация позиции республиканцев в вопросах собственности и неприкосновенности рынков, которую они отстаивали на протяжении первых 150 лет существования США»⁶⁶⁰. В результате, по словам Хаттона, «Вся страна играла в финансовый покер с компаниями в неком казино, которое, как казалось, гарантировало прибыль, пока вы продолжаете активно спекулировать»⁶⁶¹.

Говоря о «безудержной спекулятивной оргии»⁶⁶² на американском фондовом рынке, вновь избранный (в марте 1929 г.) президент США президент Гувер указывал, что «бывают преступления куда более опаснее убийства…»⁶⁶³. Используя методы грубого нажима, Гувер попытался повлиять на банкиров и заставить их поддерживать дешевый кредит для торговли и промышленности, и не подпускать к нему биржевиков. Одновременно Гувер потребовал от президента Нью-Йоркской фондовой биржи обуздать спекулянтов, предупреждая редакторов и издателей об опасных последствиях биржевой игры на повышение. В ответ члены Федерального резерва убеждали президента, что «Финансовой паники больше никогда не будет… Паника невозможна, немыслима»⁶⁶⁴.

Чем же руководствовалась в своих прогнозах деловая и правящая элита американской нации?

Экономисты мэйн-стрима, апологеты фондового рынка, обласканные в период бума престижными кафедрами, должностями, званиями и т. п., оправдывали крах своих прогнозов непредсказуемостью рынка и несовершенством своих теорий. По мнению же У. Боннера и Э. Уиггина, причина ошибочных прогнозов крылась в изменении приоритетов экономистов новой либеральной эпохи: «Для них экономика – это гигантская машина, не имеющая ни души, ни сердца, ни права, ни справедливости. Вся штука лишь в том, чтобы найти педаль газа. За последние 200 лет профессия экономиста радикально преобразилась. Если бы Адам Смит заказывал сегодня визитку, там стояло бы не «экономист», а «моральный философ»»⁶⁶⁵.

Истинным протагонистом эпохи стал крупный финансовый капитал, который руководствовался одним принципом – максимализации прибыли, и который за время просперити, благодаря господству радикального либерализма, перераспределил в свою пользу большую часть доходов и национального богатства Америки.

Сторонниками теории «процента» в этой связи указывают, что распределение «прибавочной стоимости» происходит не столько в «сфере производства», сколько в «сфере циркуляции денег», причем именно последняя запускает механизм «патологического развития экономики и денежной массы»⁶⁶⁶. Инструментом перераспределения «прибавочной стоимости» в «сфере циркуляции денег» являются проценты. Именно они обеспечивают перераспределение капитала, причем по экспоненциальному закону. В результате всё большие суммы денег концентрируются у всё меньшего количества людей[30],⁶⁶⁷.

Обратной стороной «медали» является экспоненциальное накопление всё большей суммы долга у всё увеличивающегося количества должников, что не может не закончиться всеобщим крахом. Американский экономический историк Дж. Кинг, в этой связи, назвал проценты невидимой «машиной разрушения»⁶⁶⁸. При существующем финансовом устройстве, предупреждал еще в 1921 г. лауреат нобелевской премии Ф. Содди, экономика неизбежно должна время от времени «уничтожать деньги» в форме финансовых кризисов, нанося тем самым тяжелые удары по реальному хозяйству⁶⁶⁹.

Представление о масштабах перераспределения капитала давал тот факт, что в промышленности за 1923–1929 гг. производительность труда выросла на 32 %, а средняя зарплата – только на 8 %, зато доходы корпораций выросли на 62 %, а дивиденды – на 65 %⁶⁷⁰. Верховный суд полностью поддерживал либертарианский подход. Примером мог служить случай 1923 г. Adkins v. Children's Hospital, когда Верховный суд посчитал установление минимума заработной платы неконституционным⁶⁷¹.

Вклад Федерального правительства в перераспределение капитала выражался главным образом в проведении политики дерегулирования и последовательном снижении налогообложения личных доходов. Главной движущей силой снижения налогов был министр финансов, миллионер А. Меллон. По мнению Меллона, снижение налогов должно было предотвратить уклонение от них, в результате в абсолютном значении налоговые доходы должны были вырасти[31]. Меллон предлагал сохранить прогрессивную систему налогообложения, но при этом снизить максимальную ставку с 77 до 24 %, а минимальную с 4 до ½%, а так же снизить налог на наследство⁶⁷².

На основании этой идеи в 1925 г. был принят Revenue Act, который радикально снизил налоги с дохода и наследства. В результате если в 1921 г. доходы свыше 300 000 долл. дали почти 65 % всех налоговых поступлений от подоходного налога, то в 1926–только 20 %. В тот же период налоговая ноша для тех, кто зарабатывал менее 10 000 долл. снизилась со 155 млн. до 32,5 млн.⁶⁷³ Снижение налогов привело к росту социальной поляризации общества – чем ниже были налоги, тем большая доля распределяемого дохода попадала к наиболее богатым слоям общества.

Гр. 13. Доля распределяемого дохода, приходящаяся на богатейшие 5 % семей Америки⁶⁷⁴,и максимальная ставка подоходного налога, %

Согласно оценке Brookings Institute, в 1929 г. богатейшие 0,1 % американцев получали такой же доход – как 42 % беднейших. Тот же богатейший 0,1 % американцев в 1929 г. контролировали 34 % всех сбережений, в то время как 80 % американцев не имело сбережений совсем⁶⁷⁵. 1 % населения владел 59 % всего национального богатства и 15 % национального дохода США. К 1929 г. 5% населения получало треть всех личных доходов страны. Средний класс составлял лишь 15–20 %, а доход более половины всех американцев не достигал даже уровня прожиточного минимума. Социальную картину Америки конца 1920-х наглядно представляло распределение американских семей по их годовому доходу – 71 % семей получал доход ниже черты бедности – 2 500 долларов (Гр. 14).

Гр. 14. Распределение американских домохозяйств по получаемому доходу в 1929,%⁶⁷⁶

В то же время миллионные состояния росли невиданными темпами. Америка стала страной миллионеров (Гр. 15). Известный журналист Ф. Ландберг в те дни отмечал, что состояния наиболее быстро росли «при поддержке со стороны правительств Гардинга и Кулиджа (1923–1928 гг.), приведенных к власти усилиями крупного капитала, что подтверждается подписными листами взносов в фонды избирательных кампаний»⁶⁷⁷.

Резкий рост миллионных доходов отражал не столько соответствующий рост экономики США, сколько перераспределение доходов внутри общества, в пользу его богатейших членов. Перераспределение богатства вело к сжатию наиболее емких сегментов потребительского рынка – рынка сбыта среднего класса, что привело к падению его спроса и кризису перепроизводства.

Гр. 15. Динамика числа доходов в миллион долларов и выше⁶⁷⁸

Г. Форд забил тревогу уже в 1922 г. Понижение оплаты труда, утверждал живой символ американской мечты, «ведет только к падению покупательной способности и сокращению внутреннего рынка… Уровень жизни – уровень оплаты труда – определяет преуспевание страны»⁶⁷⁹. Именно крайняя социальная поляризация, вызвавшая падение спроса, приходил к выводу глава ФРС (1934–1948 гг.) М. Экклз, в итоге и привела Америку к Великой Депрессии⁶⁸⁰. Слепое следование протестантской этике, отмечал Экклз, оказало плохую услугу американцам: «стремясь к личному спасению, мы принялись губить общественные интересы»⁶⁸¹.

Обрушение фондового рынка было лишь следствием.

Вместе с перераспределением дохода, перераспределению подверглась и политическая власть, превращая слои общества в политические классы. На этот факт, на наступление Новой либеральной эпохи, задолго до Великой Депрессии – в 1903 г. обращал президент Т. Рузвельт: «Похоронный звон по республике прозвучал, едва власть попала в руки тех, кто служил не всем гражданам, как богаты, так и бедным, а определенному классу и, защищая интересы этого класса, противопоставлял их интересам остальных»⁶⁸².

«Вся их деловая философия сводится к следующему, – пояснял в 1922 г. Г. Форд, – «Хватай, пока можешь». Это спекулянты эксплуататоры, нарыв на теле настоящего честного бизнеса…»⁶⁸³; «финансовая система не может быть признана правильной, если она отдает предпочтение какому-либо одному классу…»⁶⁸⁴; своими «уловками современная система подчиняет целые нации и народы власти нескольких человек»⁶⁸⁵.

Именно господство дикого либерализма, приходил к выводу в 1934 г. президент Ф. Рузвельт, привело Америку к Великой Депрессии, результатом стал «паралич, сковавший экономику после того злосчастного десятилетия, когда люди были охвачены погоней за незаработанным богатством, а их лидеры во всех сферах деятельности не желали ничего знать, кроме собственных корыстных интересов и легкой наживы»⁶⁸⁶. «Момент истины раскрыл следующее свойство американской экономики, – подтверждал известный журналист Ф. Ландберг, – она не может быть отдана на откуп безмерно жадным пройдохам и биржевым спекулянтам»⁶⁸⁷.