Григорий Кузьмич попал в больницу сразу после дня рождения: слишком бурно отметил шестидесятилетие. Говоря по правде, любил это дело, в смысле выпить да закусить. А если уж совсем честно, меры не знал.

Когда жена принималась кричать, алкашом обзывать, он в долгу не оставался. А чего она, дурная баба, не понимает, что ли? Жизнь нелегкая, радости в ней нету – на жену, кошёлку, глядеть да радоваться? Или тому, что работы толком нет, а все кругом – дорого? Или, может, дочь отрадой родителям стала? Укатила в другую страну, не звонит и не пишет.

Нет ничего хорошего, скука и серость, все надоело, а примешь немножечко на грудь – все-таки полегче дышится. Поутру, конечно, с похмелья, окружающий мир еще хуже делается. Как водится, добавишь граммулечку, чтобы снова повеселее стало…

Такой вот круговорот. А кто нынче по-другому живет? Григорий Кузьмич таких не знал. В его окружении все так – и ничего. Прихватило вот только вчера, привезли сюда еле живого. Теперь вот к операции готовят.

Григорий Кузьмич вздохнул и повернул голову влево, в окошко посмотрел. Небо темное, низкое, так и давит. Тоска.

– Чё, сосед, приуныл? – спросил мужик, чья койка была рядом.

Звали его Николаем, и был он дружелюбный, только болтливый чересчур. Кроме них в палате находились еще двое: старик по фамилии Кукин, так его и называли, не по имени и отчеству, он не обижался; а еще – парень молодой. Этот вечно носом в телефоне, пальцами по экрану возит, в ушах – наушники. Все четверо пациентов сейчас вытянулись на койках в ожидании медицинского обхода.

– Боязно, – признался Григорий Кузьмич соседу. – Врачи-то нынче… Прирежут и скажут, что так и было. Тем более мне сказали, баба какая-то будет оперировать. Ласточкина.

Сосед аж на кровати привстал, руками замахал.

– Да ты чего несешь-то! Хоть знаешь, садовая голова, кто такая Ласточкина?!

Григорий Кузьмич пожал плечами. Он понятия не имел.

– Профессор, руки золотые! Сколько народу с того свету вытянула – не счесть, к ней мечтают попасть, тебе вон повезло. И никакого различия не делает, будь ты хоть последний нищий, хоть миллиардер, ко всем отношение ровное, за каждого бьется и спасает, никаких денег с нашего брата не тянет, ни копеечки не берет. На нее тут все молятся, честное слово.

Надо же, неужели повезло в кои-то веки, подумалось Григорию Кузьмичу. Может, и поживем еще.

– И красавица, и умница, – тем временем разливался соловьем сосед, – но нрав, надо сказать, суровый. Не сюсюкается ни с кем, строго говорит, по делу. Но это и лучше: сразу понятно, надежный человек, слов на ветер не бросает…

Договорить не успел – открылась дверь. Начался медицинский обход.

И первой в палату вошла она – та самая легендарная доктор Ласточкина.

Примерно одних лет с Григорием Кузьмичом, только она, в отличие от него, королевой выглядит: ровная осанка, стройная подтянутая фигура, гладкая кожа, серебряные нити в густых каштановых волосах лишь шарма придают, очки в изящной оправе. А за стеклами очков – васильковые глаза.

Только у одного человека на свете видел Григорий Кузьмич такие глаза – глубокие, огромные озера синевы.

«Родственница?» – мелькнула мысль.

Глупая мысль, несуразная.

Потому что перед распластавшимся на казенной больничной койке Григорием Кузьмичом стояла именно она – Лиза. Только тогда, примерно полвека назад, у нее была другая фамилия.

– Добрый день, – приветливо поздоровалась доктор Ласточкина, а Григорий Кузьмич онемел, заледенел, только и смог, что головой качнуть.

«Узнала? – стучало в висках. – Только бы нет».

Он видел себя со стороны: убогий и жалкий, слабый, с плохими зубами и морщинами-канавами, с сеточкой сосудов на щеках и носу, почти лысый. Не должна узнать, ведь она помнит его совсем другим.

– Потапов Григорий Кузьмич, – произнесла доктор Ласточкина и прямо взглянула ему в глаза.

Сердце кувыркнулось и камушком упало куда-то вниз.

Разумеется, доктор Ласточкина узнала его. И не по фамилии, а в первый же миг, едва увидев. Минувшие годы как будто растворились, исчезли, и встало между ними то, что произошло тогда, давным-давно, и невозможно было притворяться, будто прошлое быльем поросло.

…Лиза Иванова и Гриша Потапов были родом из маленького городка, точнее сказать, поселка городского типа. С первого класса ходили в одну школу, учились в одном классе.

Школа была самая обычная, и люди в поселке жили обыкновенные, и Гриша был такой, как все. И только Лиза – одна на миллион. Есть такие люди, вроде бы все у них, как у всех: руки, ноги, голова. Но Бог отчего-то выбрал их, отметину поставил или в макушку поцеловал, по-всякому сказать можно, суть одна.

Вот и Лиза с ранних лет была особенная.

Родители говорили: светлая душа. Лиза с младенчества вовсе не умела сердиться, скандалить, обижаться. Учителя в школе тоже нарадоваться не могли: способная, доброжелательная, вежливая девочка отлично училась, не грубила и не дерзила старшим. Ее ставили в пример и хвалили на классных собраниях.

Лиза мечтала стать врачом и трепетно относилась ко всему живому, постоянно кормила и лечила кошек и собак, была готова прийти на помощь каждому.

Только с ровесниками у нее никак не складывалось. В начальной школе еще туда-сюда, но чем старше становилась, тем отчетливее просматривалась пропасть между нею и другими ребятами.

Это было, если вдуматься, одновременно непонятно и естественно. Непонятно, потому что Лиза была доброй, отзывчивой и никому не делала зла, наоборот, готова была объяснить сложную тему, дать списать, подсказать, выручить.

А естественно, потому что подростковые коллективы больше других подвержены инстинктам стаи, готовы клеймить, отторгать от себя, топтать тех, кто отличается от остальных. Лиза и ее одноклассники взрослели – конфликт обострялся. Иванову гнали, дразнили, над ней смеялись, а если учителя замечали это и пытались заступиться за девочку, становилось лишь хуже.

Лиза приносила из дома еду для собаки и щенков, которых та родила за школьной теплицей, – ее называли «псиной», девочки демонстративно морщили носы и заявляли, что от Лизы воняет, что с ней невозможно сидеть за одной партой. Так, кстати, она и сидела в одиночестве с шестого класса.

Если чьи-то хулиганские выходки становились известны учителям, все винили Лизу, дескать, стукачка, кто, если не она! Даже если и ясно было, что Иванова ни при чем.

Девочки начинали краситься, завивать челки и курить – Лиза была все та же, что и прежде: заплетала косу, не прикасалась к губной помаде, не пробовала затягиваться сигаретой.

«Белая ворона, – кривились одноклассницы, – никак из пеленок не вылезет».

С годами Лиза стала понимать: похвалы учителей делают ее положение еще невыносимее, для всех она – Лиза-подлиза, которую награждают не за успехи, а за то, что умело поддакивает взрослым. При этом нарочно учиться хуже Лиза не могла: золотая или серебряная медаль обещали стать пропуском в институт, увеличивали шансы поступить в медицинский.

Но сильнее всего, наверное, одноклассников злило то, что Лиза никогда не отвечала на оскорбления, не кричала и не обзывалась в ответ. Молчала, отходила в сторону, не реагировала. Это автоматически ставило ее на принципиально иную ступень, она оказывалась выше обидчиков, и те смутно понимали, что, унижая Лизу, унижают себя.

За непротивление злу насилием девочку прозвали «Блаженной», с этой кличкой, приклеившейся намертво, она перешла в восьмой класс.

Стоит сказать, что травля, как всегда и бывает, исходила от нескольких ребят, вожаков и лидеров класса. Остальные поддакивали или молчаливо соглашались, чтобы не портить отношения, не ухудшать свое собственное положение в иерархии. Пойти против толпы – это сложно, почти невозможно, мало кто рискнет проявить симпатию к непопулярной, гонимой девочке. Вступишься за нее – и окажешься в схожей ситуации!

Вот и Гриша Потапов не решался.

То, что Лиза ему нравится, мальчик понял еще в седьмом классе. Гриша занимался спортом, лучше всех играл в футбол, считался одним из самых симпатичных мальчиков в классе и нравился девочкам, в том числе и Юле, первой красотке, дочке городского главы. Юля щеголяла модными нарядами и вела себя нахально и вызывающе, что, как она думала, добавляет ей «крутости».

Юля строила Грише глазки, а он внутренне сжимался, потому что та казалась ему вульгарной. При этом Лиза напоминала принцессу, только вот из той башни, где она была заточена, от того дракона, который ее мучил, спасти избранницу Гриша не мог.

Когда они перешли в восьмой класс, Гриша стал догадываться, что тоже нравится Лизе. Ее синие глаза вспыхивали и лучились еще ярче, когда она смотрела на него. Судя по всему, Лиза догадывалась о его влюбленности и не сердилась, что он робеет, близко к ней не подходит.

Лиза, может, и не презирала его за слабость, однако сам Гриша – презирал. Месяц за месяцем мучился из-за собственной трусости, чувствуя, что упускает жизненно важное. Было больно наблюдать за тем, как одноклассники доводят Лизу, и не вмешиваться, не помогать, а значит, содействовать.

В апреле Потапов решил, что после восьмого класса уйдет из школы в техникум, и неважно, что подумают и скажут остальные, в том числе и Юля, которая все сильнее досадовала на то, что Гриша не замечает ее усилий произвести впечатление.

Поэтому однажды набрался храбрости и подошел к Лизе. Сел с ней за парту, спросив, не против ли она. Лиза согласилась. Она была удивлена перемене в его поведении и рада тому, что это случилось. Гриша расправил плечи и почувствовал в себе силу сражаться, бороться за свое счастье.

Косые взгляды, перешептывания, улыбочки, ярость в глазах Юли – все это перестало пугать. Гриша провожал Лизу после школы, встречал утром, в школе они тоже проводили время вместе.

Сколько у них было тем для разговоров! Сколько радости обоим доставляло общение! И даже сгущавшаяся вокруг плотная аура недовольства не пугала Гришу. Пускай, плевать, думалось ему.

Но продолжалось это недолго.

Уже в середине мая Потапову дали понять, что идти против воли коллектива опрометчиво, что быть героем не так уж весело и приятно.

Никита Попов, с которым теперь встречалась Юля, туповатый, но накачанный парень, демонстративно не подал ему руки, и после уже никто не решался здороваться с Гришей. Потом он обнаружил плевок на своей куртке, в другой раз пропала тетрадь с домашним сочинением, на следующий день кто-то разрезал его новую сумку. А затем футбольная команда отказалась выходить с Гришей на поле, и ему пришлось бросить обожаемый футбол.

Лиза давно привыкла к подобным вещам и научилась игнорировать, но Гриша, всегда бывший в центре внимания, не мог справиться с внезапно образовавшимся вокруг него вакуумом, бился лбом в стену недоброжелательности, и понимал, насколько это больно.

Радость от общения с Лизой таяла, на смену ей приходило раздражение и понимание совершенной ошибки. Вдобавок до Потапова дошло, что уйти после восьмого класса – плохая идея. Ведь Лиза останется, ей нужно поступать в институт после десятого класса, а он, получается, оставит ее одну? Нет, придется и Грише продолжить учебу, но провести целых два года изгоем…

Ближе к концу мая Гриша признал, что свалял дурака, настроив всех против себя. Видимо, он не был из категории борцов, сильных и независимых людей, стоило это признать. Как выкрутиться из ситуации, Гриша не знал, а Лиза помочь не могла, лишь твердила, что не стоит обращать внимания. Она продолжала верить в людей и надеяться, что все образуется.

«И правда – Блаженная, одно слово», – со злостью думал Гриша, соображая, что предпринять.

К счастью, ему подсказали.

Юля и ее присные вместе с Никитой как-то вечером пришли к нему домой, чтобы поговорить. Суть дела оказалась проста, как топор: Гриша помогает поставить Блаженную Лизу-подлизу на место, проучить за зазнайство раз и навсегда, и его принимают обратно. Все будет, как раньше: и футбол, и посиделки после уроков, и «ржач» на переменах, и прочее, привычное и знакомое.

Уютное болото смердело, но манило предсказуемостью.

– Я же вижу, она тебя с толку сбила, – с притворным сочувствием сказала Юля. – Пора ее наказать.

– Да, а то чё она! – подтявкнул Никита, остальные с готовностью поддержали.

– Как наказать? – спросил Гриша, у которого было плохое предчувствие.

– Узнаешь, – сказали ему. – Ты же согласен?

И Потапов согласился.

С того дня план, придуманный Юлей, вступил в действие.

Лиза ни о чем не подозревала, она искренне радовалась тому, как резко изменилось поведение одноклассников. Все теперь были с ней приветливы, никто не обзывал и не дразнил, девочки улыбались и щебетали. А Юля подошла и сказала, что бывала неправа, предложила дружить.

Все это выглядело весьма фальшиво, но Лиза, которая ни в ком не видела зла, принимала ужимки за чистую монету.

– Видишь, я же знала, они со временем поймут, – говорила Лиза, и Гриша натужно улыбался в ответ.

В конце учебного года был большой концерт, провели конкурс красоты и таланта среди восьмиклассников. Выиграли Лиза и отличник Кириллов.

Лиза была на седьмом небе, ведь за нее голосовали не только почти все учителя, что было понятно, но и ребята. Она купалась во внимании, искренне полагая, что ее наконец-то приняли, оценили, а возможно, таким образом кто-то и просит прощения за былую несправедливость.

Через три дня должен был состояться выпускной вечер. Часть ребят уйдет из школы, кто-то останется, в том числе и Лиза с Гришей. Он понимал, что близится момент, когда финальная часть плана Юли будет реализована.

Так и вышло. На перемене Грише шепнули: после уроков – сбор у него дома.

Потапов, как всегда, проводил Лизу. Внутри тряслось и дрожало, странно, что Лиза не заметила, не спросила, что с ним. Она осталась дома, а Гриша отправился к себе. Шел, словно на Голгофу, понимая, что ничего хорошего его не ждет. В те минуты он предавал и Лизу, и себя, и свое чувство к ней, но при этом понимал, что иначе никак. Потапов не мог плыть против течения, это было еще страшнее, чем подставить доверившуюся ему Лизу.

«Сама виновата, – накручивал себя он, – ведет себя, как дура».

– После выпускного пойдем на природу, – сказала Юля, – отметить, типа. Блаженную возьмешь с собой, смотри, чтобы точно пошла. Твоя задача – напоить ее. Она же, небось, и не пробовала ничего крепче кефира?

Все заржали. Гриша тоже улыбнулся, ненавидя себя.

– Ну вот. Легко будет. Чтобы была пьяная, понял?

– Зачем? – спросил он. – Вы хотите ее…

– Ты тупой? – фыркнула Юля. – Кому криминал вперся?

– Сидеть, что ли, из-за этой, – хохотнул Никита.

– Что тогда? – настаивал Гриша.

– Ничего, – закатила глаза Юля, и ее подружки захихикали. – Разденем ее, рядом с парнями сфоткаем. И потом фоточки на всеобщее обозрение выставим: на школьной доске объявлений, на стендах разных, вообще на всех столбах! Пусть весь город посмотрит, какая она у нас умница и красавица! Напилась и на парней вешается, себя предлагает и спит со всеми, тихоня!

Они говорили и говорили, смеялись, потешались, представляя, что скажут учителя, родители, соседи, а Гриша был в ужасе. Разве он мог пойти на это? Отвратительный, мерзкий заговор, страшный удар по юной девушке, которая ничем не заслужила подобного. Потапов сидел и думал, что делать, кивая и соглашаясь, как сам себе говорил, для вида. Все-таки хотел верить в свою порядочность, в то, что не сумеет поступить так, предотвратит, откажется.

«Придумаю что-то, еще есть время», – вертелось в голове.

Но ему не пришлось ничего предпринимать. Лиза все сделала сама.

Позже она не могла понять, с чего вдруг пошла за Гришей. Увидела, как он скрылся за поворотом, сбежала с крыльца и направилась следом.

Вечерело, погода испортилась. Небо налилось свинцом, стало темно, дождь припустил. Люди разбежались по домам, прячась от ненастья, и Гриша тоже спешил под крышу, не оглядывался.

Лиза увидела, что возле калитки его ждут одноклассники, человек десять. Никогда не таилась, не пряталась, не выслеживала никого, но что-то изнутри словно шептало, подсказывало: спрячься, посмотри, что будет дальше.

Все-таки, несмотря на доверчивость и наивность, Лиза часто спрашивала себя, почему все стали столь добры к ней? Грыз, подтачивал крошечный червячок сомнения: неспроста это, неспроста.

Думать о людях плохо Лиза не умела и учиться этому не желала, потому и гнала тяжелые мысли прочь, но в тот день решила развеять сомнения.

Ругая себя, прокралась во двор, никем не замеченная, встала под окнами.

И все услышала – и гадкий план, и то, как ее драгоценный, замечательный Гриша с ним соглашается.

Спроси кто Лизу, что она почувствовала в тот момент, не сумела бы ответить. Небо упало на землю. Твердь под ногами обернулась зыбучим песком. Белое стало черным.

Сама не понимая, зачем так поступает, Лиза подошла к входной двери. Там, на крыльце, стояла обувь ребят – туфли, кроссовки, тапочки на плоской подошве, ботинки. Рядом стояло большое пустое ведро.

Хотела ли Лиза распахнуть дверь, зайти, сказать, что все слышала и знает, что ничего у них не выйдет? Собиралась ли пристыдить Гришу, бросить ему в лицо горькие слова?

Потом Лиза не могла вспомнить, желала ли она этого, а если да, то почему передумала. Во всяком случае, входить в дом девушка не стала. Двигаясь методично и быстро, как машина, собрала обувь и засунула в ведро. После направилась к деревянному нужнику, стоявшему в углу двора, и вывалила всю кучу в дыру.

Обувь тонула в зловонной жиже, а Лиза, бросив ведро, шла прочь.

Дальнейшие события выпали из ее памяти. Она не знала, заметили ли ее заговорщики, когда они обнаружили пропажу обуви, как добирались по домам босиком, под дождем.

Придя домой, Лиза потеряла сознание. Перепуганные родители вызвали скорую, девушку увезли в больницу. Пробыла она там больше месяца. Слухи в городе ходили разные: одни говорили, случился паралич лицевого нерва, другие утверждали, что у Лизы экзема или что-то вроде того. В одном все сходились: несчастная не могла говорить три недели.

А когда заговорила, то сказала родителям, что учиться в школе не будет. И жить в городке не будет тоже. Поэтому, когда Лиза выписалась из больницы, семья переехала.

Позже Гриша узнал, что Лиза не вернулась за школьную парту, поступила в медицинское училище. Больше не знал о ней ничего: как расстались в тот черный день возле ее дома, так он и не видел Лизу до сегодняшнего дня.

Выходит, она потом и в институт поступила, как собиралась, и даже профессором медицины стала. И замуж, судя по всему, вышла, и, наверное, этот Ласточкин – достойный, хороший человек, раз Лиза после всего, что ей довелось пережить, смогла ему довериться.

Глядя на Лизу, постаревший Гриша мучительно гадал: простила ли она? Можно ли такое простить? Он сам бы точно не смог.

Видя перед собой ее, гордую, прекрасную, добившуюся всего, о чем мечтала, вопреки удару судьбы, вопреки жестокости людей, Потапов думал, что сам-то себя он так и не простил. Оттого и жизнь вышла такая неудалая, что с подлости началась, с предательства.

Проживая один за другим все эти годы, Григорий Кузьмич не забывал Лизу, она всегда жила в потайном уголке его души, даже когда он старался вытравить ее, выскрести, стереть, вырвать с корнем.

Не забывал и, наверное, все еще любил. Как умел, так и любил: коряво, нелепо, трусливо. Женившись на другой, обманывая ее и себя.

– Вы не волнуйтесь, Григорий Кузьмич, – спокойно сказала Лиза, отходя от его койки, переключаясь на другого пациента, – вылечим мы вас. Сделаю, что смогу.

Никто, кроме них двоих, не понял скрытого смысла этой фразы. Доктор Ласточкина успокаивала его, негодяя, мол, не переживай, нет у меня умысла отомстить, спасу, как и всех остальных спасаю.

Лиза отвернулась и отошла. А Григорий понял, что ни капельки не боится за жизнь свою, не стоит она того, чтобы за нее держаться. Только вряд ли ему будет позволено уйти: так и будет скрипеть, мучиться остаток дней.

Всё то время, которое выкроит для него у смерти доктор Ласточкина.