Тиму, Тимофея Сергеевича Рогова, все кругом называли уступчивым. Началось с мамы – и с ее подачи стало звучать как похвала. Еще сидя в песочнице, маленький Тима никогда не жадничал, готов был поделиться своими игрушками и принять в игру всех желающих. Если кто-то отбирал у него машинку – безропотно отдавал; если кто-то из малышей ссорился с ним, начинал драться – отходил в сторону.

– Уступи, будь умнее, – наставляли родители, и это стало девизом всей жизни.

Зачем кому-то что-то доказывать с пеной у рта? Пусть каждый останется при своем мнении. Хочет оппонент считать, что прав, ну и бог с ним, пускай считает.

Тима старался никогда ни с кем не конфликтовать, ненавидел выяснять отношения, отстаивать свою точку зрения, рискуя поссориться с кем-либо.

Однажды в школе, было ему тогда лет девять, он был дежурным, убирал класс после уроков. С ним должен был остаться еще один мальчик, но сбежал, поэтому Тима отдувался за двоих. Учительница вышла из класса, а когда вернулась, не нашла своего кошелька.

Подумала, что Тима – вор, стала кричать, обвинять его, требовать, чтобы он ответил, где кошелек, куда он его спрятал, а мальчик, вместо того чтобы яростно защищаться и все отрицать, опустил голову и молчал, словно вправду был виноват.

Учительница схватила его дневник, собралась вызвать родителей к директору, но тут прибежала работница столовой: оказывается, учительница оставила кошелек около кассы, когда расплачивалась.

Женщине стало стыдно: промашка вышла, обидела ребенка ни за что. Однако извиняться перед малолеткой, как она полагала, учителю не пристало, поэтому, пробормотав сквозь зубы «прости-извини», она отчитала Тиму за то, за что взрослые всегда его хвалили: за то, что соглашается с их мнением и не лезет на рожон.

Но, несмотря на тот случай, измениться Тима уже не смог бы, да и не хотел: такой, какой есть, он нравился людям. Мягкость и уступчивость куда лучше агрессии и грубости, верно?

У Тимофея не было врагов, хотя, если честно, и настоящих друзей не было тоже. Он не готов был заступаться за них, биться до последнего, отстаивая их интересы в ребячьих склоках (ведь он и за себя самого не готов был сражаться, что уж говорить о других). Поэтому, видимо, многие считали его чересчур мягкотелым, не имеющим своего мнения тихоней.

Школьные годы остались позади, как и учеба в институте. Жизнь текла по прямому руслу, Тима не знал метаний и мук. Все у него было ровно и спокойно – и с родителями, и с преподавателями, и с однокурсниками.

На работу Тима тоже устроился легко, помогли друзья отца. По специальности, с хорошим окладом, а еще и с перспективой стать начальником отдела.

Собственно, через несколько лет после того, как Тима возглавил отдел, и началась вся эта история.

Побочным продуктом уступчивости и неконфликтности было то, что Тима совершенно не умел говорить «нет». Отказать кому-то в чем-то было трудно, он испытывал неловкость, боялся, что его не так поймут, затаят обиду.

Если просили остаться сверхурочно – оставался. Просили дать в долг – давал, даже если сам был на мели. Приглашали туда, куда решительно не хотелось идти, – шел.

Вот и Ниночке не смог отказать.

Она пришла к ним в отдел летом, и отношение к ней в коллективе сразу сложилось двойственное. Вроде бы умненькая, скромная, одевается прилично, не грубит, не нахальничает – и те, кто знали Нину шапочно, не сталкивались постоянно по работе, считали девушку милой и очаровательной с этими ее огромными влажными оленьими глазами, пышными волосами и немного полноватой, но ладной фигуркой.

Другие же, те, с кем ей приходилось трудиться бок о бок, быстро начинали говорить, что она навязчива, себе на уме и может исподтишка подковырнуть. Интриганка, в общем.

Тимофей долго не мог составить своего мнения, да и не требовалось. Нина не опаздывала, не убегала пораньше, была старательна, выполняла все, что от нее требовалось.

А потом наступил отчетный период, вдобавок ожидали приезда комиссии из столицы; все работали до позднего вечера, часами корпели над бумагами. Нелегкое, нервное время. Тимофей чувствовал свою ответственность, плохо спал, по сто раз проверял данные, пересчитывал, пересматривал графики.

Как-то вечером Нина подошла к его столу и сообщила убитым голосом, что у нее ничего не сходится, она, видимо, глупая и ей нужно уволиться.

Тима поднял голову от бумаг и сердце его сжалось от жалости: Нина была такая молоденькая, несчастная, заплаканная и потерянная, что он не стал напускать на себя суровость и попросил разрешения взглянуть на ее расчеты.

Нина с готовностью передала ему документы и присела на стул.

Через пятнадцать минут Тима обнаружил ошибку – негрубую, но досадную.

– Вот, взгляните, Ниночка, – сказал он, – исправьте этот показатель, а дальше все будет в порядке.

Девушка смотрела на руководителя, как на божество, спустившееся с небес в огненной колеснице.

– Простите меня, Тимофей Сергеевич, – пролепетала она. – Огромное спасибо.

– Ну что вы, – великодушно проговорил он, – ошибка мелкая, вы бы и самостоятельно смогли ее найти. Переутомились, вот и все. Бывает.

Но Ниночка горячо проговорила, что он великий человек, другой бы на его месте пальцем не пошевелил, чтобы помочь, она, Нина, никогда этого не забудет, а потому хочет как-то отблагодарить своего чудесного шефа.

– Не стоит, право, – вяло отнекивался Тимофей, но все же в итоге принял приглашение.

Встретились они в маленьком ресторанчике подальше от работы, а то ведь злые языки, как сказал классик, страшнее пистолета. Увидят, начнут трепаться про служебный роман, тогда как это лишь ужин в знак благодарности (сказала Нина).

Ужин, кстати, получился прекрасный. Нина оказалась дивной собеседницей: умела слушать, искренне интересовалась всем, что говорил Тимофей, смеялась даже неудачным шуткам, при этом глаза ее блестели, щечки румянились, и выглядела она очень хорошенькой. Тимофей чувствовал себя легко, проводя время в ее компании.

Позже он отвез девушку домой – жила коллега в маленькой квартирке, доставшейся от покойной мамы, в одиночку вырастившей дочь. Ниночка, смущаясь, предложила Тимофею подняться и выпить кофе.

Надо было отказаться, но делать это Тимофею, как уже говорилось, было сложно, и он поднялся вслед за Ниной на шестой этаж. В лифте они стояли близко друг к другу, и он снова подумал, до чего она прелестна.

Когда Нина, подавая кофе, села рядом, Тимофею было приятно, а когда она потянулась к нему и поцеловала, он не отшатнулся.

Вернее, было так: они поцеловались, а потом он отодвинулся и стал по-дурацки запинаться, бормотать что-то, и девушка залилась слезами. Сказала, что с первого дня влюбилась в собственного начальника, это ужасно, недопустимо, но что она может поделать, сердцу не прикажешь, как же ей теперь быть, он ведь ее уволит…

Ему стало жаль Ниночку – дрожащую, рыдающую, потерянную. Она говорила, ей не везет с мужчинами, вот уже и двадцать шесть, а близкого человека так и нет, и после смерти мамы она одна на белом свете. Годы идут, Нина стала считать себя невезучей – и неожиданно встретила Тиму. Но и на эту любовь она не имеет права!

Тимофей стал утешать ее, уговаривать не расстраиваться, обнял за плечи и сам не заметил, как они оказались в постели. Лежал подле Нины и не понимал, как это могло произойти, разве так можно?! А все проклятое неумение отказать!

Вечером, ночью, ворочаясь без сна, и утром Тимофей мучился чувством вины и размышлял, как поступить. Собственно, раздумывать было не о чем, нужно сказать Ниночке, что на этом – все, никаких отношений у них быть не может, а она, конечно, обязательно встретит хорошего человека.

Он-то, Тима, точно не подходит на роль ее возлюбленного, хотя бы потому, что не любит Нину, на этот счет никаких сомнений быть не могло.

Утром, увидев коллегу в коридоре, встретив ее сияющий, счастливый взгляд, Тимофей улыбнулся в ответ, чтобы не расстраивать девушку сразу, и стал искать момента, чтобы объясниться.

Говорить о подобных вещах здесь, в офисе, немыслимо. Кто-то может услышать, всюду уши. Пригласить Нину в кабинет, сказать о невозможности отношений – и рассчитывать, что она спокойно согласится с этим и выйдет, а никто ничего не заметит, смешно и недальновидно (к тому же принимая во внимание Ниночкину эмоциональность). Пойдут сплетни, слухи поползут, разговоры.

Нет-нет. Лучше где-то в другом месте.

Тимофей пригласил Нину в тот ресторан, где они были вчера. Выходили из здания по отдельности, как партизаны, встретились уже там.

– Милый, у нас теперь есть свое местечко, – проворковала Нина, легко переходя на «ты» после чопорного рабочего «вы». – Я уже заказала нам блюда, ты ведь не против?

Они ужинали, и Тимофей чувствовал, что его решимость тает. Как мог он обидеть эту прекрасную девушку, оттолкнув ее? К тому же ему было хорошо в ее обществе. Да, не любовь, но можно же просто быть друзьями!

Однако быть друзьями не вышло, они вновь очутились в Ниночкиной квартире. А после, когда он уходил, наспех одеваясь в тесной прихожей, говорить о своей нелюбви и необходимости расстаться было уже неприлично.

Страдая и мучаясь, Тимофей в итоге решил, что они еще некоторое время повстречаются, раз уж так вышло, а потом Нина увидит, что ничего в нем нет особенного, страсть ее утихнет, и девушка сама его бросит. Ему не придется ничего предпринимать, они расстанутся к обоюдному удовольствию, никто ни на кого не будет в обиде.

Тима и Нина виделись в ресторанах и кафе – в том, первом, и в других. Иногда гуляли по парку, пару раз в кино выбрались, но чаще всего проводили время у Ниночки.

Постепенно Тимофей стал обрастать вещами: в ее квартире у него появились зубная щетка, пижама, домашние тапочки, футболка и красный халат с драконами, жутко безвкусный – Ниночкин подарок ко дню рождения.

Она готовила его любимые блюда: жаркое в горшочке, пельмени и манник, в холодильнике всегда ждало пиво. Он купил Нине стиральную машину, когда старая сломалась, большой телевизор и микроволновку.

«Некоторое время» тянулось и тянулось, а к концу первого полугодия, отмечая шесть месяцев их романа, Ниночка преподнесла возлюбленному сюрприз.

– У меня будет ребенок, – объявила она. – Вернее, у нас!

Тимофей всегда говорил, что не хочет детей, и старался не допустить этого. Но Ниночка, как выяснилось, очень даже хотела и проявила чудеса выдумки и изворотливости, чтобы забеременеть.

Поведав новость, Нина увидела, что Тима отнюдь не светится от счастья – наоборот, вскочил, стал расхаживать по маленькой квартирке, хватаясь за голову. Тогда Ниночка прибегла к проверенному средству: разрыдалась, приговаривая, как она несчастна, годы уходят, бог дал ей ребенка от любимого человека, но человек этот вовсе не рад будущему малышу, бедная она, бедная.

И снова Тимофей уступил, не стал уговаривать Нину избавиться от нежелательной беременности, пообещал заботиться о матери и ребенке.

На работе никто ничего не подозревал, никто не смотрел косо, и, увидев растущий Ниночкин живот, ее не укоряли и ни о чем не спрашивали. Все же у нас не средневековье, молодая женщина вольна сама решать, от кого и когда желает родить.

Тимофей, мучаясь все сильнее, чувствуя себя загнанным в ловушку, тем не менее держал слово: покупал витамины и фрукты, возил на обследования и анализы, потихоньку делал за Ниночку работу, чтобы она не перетруждалась, и врал себе, что решит вопрос с их отношениями после того, как Нина родит.

Конечно же, этого не случилось. Родился сын, Нина попросила Тимофея придумать ему имя и сказала, что теперь они стали семьей в полном смысле этого слова, пусть и не расписаны. Пока. Но она все понимает и готова ждать, когда он созреет.

Тимофей предложил назвать ребенка Сережей, в честь дедушки, и Нина была в восторге. Он забрал мать и малыша из роддома, купил все необходимое, обещал, что и дальше будет приносить, что требуется, только скажи.

Нина сказала, что Тима – лучший, ей с ним повезло. Как после такого объявишь женщине, которая держит на руках твоего ребенка, что решил бросить ее?

Сережа рос тихим и спокойным, хорошо кушал и спал. Ниночке было с ним не очень тяжело, но все равно гормональные бури давали о себе знать, она уставала, нервничала, плакала, утверждала, что стала толстая и некрасивая, приходилось ее утешать, говорить, что она прекрасна.

– Ты меня любишь? Ты никогда не говоришь об этом! – требовательно спрашивала Нина не раз и не два, и Тима, который не хотел идти на конфликт, врал, что любит, конечно, очень любит.

Он всё дожидался подходящего момента для расставания, а тот никак не наступал. Сереже исполнился годик, потом два и три. Мальчика отдали в садик, но на работу Нина не вышла. Сказала, что хочет посвятить себя ребенку.

Тима согласился – как соглашался с ней всегда. Отказался лишь однажды, когда Нина заявила, что им нужно обвенчаться, узаконить греховную связь перед Богом. После его отказа кричала, рыдала, истерила, а он ушел, не желая ругаться и втайне надеясь, что на этом – всё.

Но Ниночка, конечно, вернула его. И больше уже не выпускала из цепких лапок.

После родов она не сбросила вес, отяжелела, стала выглядеть старше. Научилась печь пироги и пекла через день. Встречала Тимофея в просторном халате, заваливала идиотскими россказнями о соседях или рецептами блогеров из Интернета, а он слушал, смотрел на нее и думал, что не только не любит Нину, она ему даже противна.

Однако уйти, оставить ее не мог. Как-то раз не появлялся неделю – и Нина оборвала телефон, даже на работу ему звонила, а однажды и явилась туда под невнятным предлогом.

– Куда ты пропал? Сережа плачет, спрашивает, где папа, я тоже вся на нервах. Еще раз такое выкинешь, я этого так не оставлю, имей в виду! Скажи спасибо, официально жениться не заставляю, но бросить нас у тебя не выйдет. Мы – семья!

Тимофей слушал, холодел от ужаса и безнадеги, клял себя последними словами за бесхарактерность, понимал, что никогда, ни за что ему не избавиться от этой женщины, и это, конечно, катастрофа.

Потому что семья у него уже была. Жена была – настоящая, любимая, и дочь.

Тимофей и Наташа вместе учились в институте, были знакомы больше двадцати лет. Он влюбился в нее с первого взгляда – и не только потому, что она была красавица, хотя от нее глаз было не отвести. В Наташе было то, чего не хватало Тимофею. Она была бойкой, активной, смешливой и дерзкой, грудью стояла на защите справедливости, бросалась в бой и помогала всем, кому нужна была помощь, даже если это вредило в конечном счете ей самой.

Первая студентка на курсе, Наташа отлично училась, пела в студенческом ансамбле, писала статьи в газету – ее энергии хватало на все. Когда они стали встречаться, Тимофей поверить не мог, что такая потрясающая девушка выбрала именно его.

Сейчас Наташа работала в пресс-центре крупной компании, была успешной и даже еще более красивой и искрометной, чем в юности.

Когда говорят, что мужчины изменяют потому, что в семье им чего-то не хватает, чаще всего это самооправдание и ложь. Тимофею, например, хватало всего – и любви, и внимания, и поговорить с женой было о чем, и общие увлечения имелись. Пытаясь отстраненно взглянуть на случившееся, он сам не мог понять себя и простить.

Связь с Ниной тянулась больше шести лет – и началась не в период кризиса, непонимания или еще чего-то, чем многие оправдывают свое предательство. Все у них с Наташей складывалось отлично, дочь и жена были самым дорогим, что имелось у Тимы. Ему не было нужды искать на стороне благодарность, любовь, понимание. И на рутину не пожалуешься, и на скуку.

От добра добра не ищут, да Тимофей и не искал, просто не смог отказаться от того, что само шло в руки.

Каждый день, каждый час он боялся, что Наташа узнает, заподозрит. Ведь поводов усомниться в его честности было так много! Будь Наташа подозрительным человеком, задалась бы вопросом, где муж пропадает на выходных, где бывает вечерами, после окончания рабочего дня. Нелепые отговорки о командировках и сверхурочной работе звучали глупо, врал Тима неумело, по крайней мере, поначалу. Потом ничего, втянулся.

Но страх был напрасен: Наташе и в голову не могло прийти, что у мужа есть любовница, что он изменяет ей. На работе тоже никто бы не поверил, все считали Тимофея Сергеевича порядочным, честным, немного недотепой – простодушным и чересчур мягким. Разве станет такой человек врать, изворачиваться, вести тайную жизнь?

Однако Наташа не только из-за его характера плохого о муже не думала. Причина крылась еще и в том, что сама она была чиста и честна, поверить в обман и предательство близкого не сумела бы. А выискивать доказательства неверности не стала бы тем более.

Тимофей мог попасться сто раз, покупая что-то для Нины или Сережи, отправляя смс-сообщение, разговаривая потихоньку по телефону. Он утаивал половину премии, деньги за подработки и сверхурочные отдавал Нине, а Наташа ни разу не спросила, почему его зарплата годами не растет, а порой муж приносит домой меньше, чем прежде.

Так и жил Тимофей, и обе его женщины годами оберегали Штирлица от провала, поддерживали хрупкий баланс. От разоблачения Тиму защищала слепая вера жены и то, что Нина, с первого дня зная о наличии законной супруги, не настаивала на разводе, не просилась замуж. Ее устраивало быть на вторых ролях или, что вероятнее, она догадывалась, что в этом вопросе давить на любовника бесполезно. Впрочем, Тима был уверен: Нина выжидает. Терпеливо ждет своего часа.

Тем временем Сереже исполнилось семь, настало время идти в школу.

– Сын хочет, чтобы ты пошел на линейку! Все там будут с папами и мамами, а он что – сирота при живом отце? – заявила Нина.

В последнее время она была раздражительной, они часто ссорились. Нина хотела выйти на работу, но никак не могла устроиться и требовала помочь ей с этим. Села на диету, записалась в спортзал, но согнать лишний вес пока не удавалось, и Нина злилась.

– Да, пап, ты придешь? – спросил Сережа.

Внешне он был как две капли воды похож на отца, хотя в характере ребенка Тимофей своих черт почти не находил. В Сереже чувствовались материнская хватка, хитрость и некоторая неуравновешенность.

Тимофей, разумеется, пообещал.

Линейка проходила во дворе, и он дергался, боялся встретить кого-то из знакомых, хотя город-то огромный, школа (как и дом Нины) находилась в другом районе, далеко от дома Тимофея и от офиса, где он работал.

Все шло в полном соответствии с многолетними традициями: дети болтали, изнывали от скуки, родители переминались с ноги на ногу, поглядывая на часы. Выступление директора, потом – спонсора школы, какого-то депутата и по совместительству директора завода. После – песни детского музыкального коллектива, стихи, добросовестно прочитанные учащимися школы, и, наконец, звонок, знак, что пора расходиться.

Родители первоклашек взяли детей за руки и повели к школьному крыльцу.

Вот там-то все и случилось.

На крыльце рядом с представителями администрации школы и пузатым спонсором стояла Наташа. Раньше Тимофей не видел ее, да жены и не было. Видимо, только что появилась, поднялась по ступенькам, хотела подойти к депутату, но застыла на месте.

«Она же в пресс-центре этого индюка работает!» – вспомнил Тимофей.

«Индюк» посетил мероприятие – и Наташа с ним: фотографировать и иными способами увековечивать его деяния для широкой публики.

Тимофею показалось, все звуки – голоса, смех, музыка – разом стихли. И люди исчезли. Не было никого и ничего, только Наташа, стоявшая с белым, опрокинутым, искаженным болью лицом – и он, Тимофей, рядом с сыном и Ниной. Рядом со своей второй семьей.

Наташа не закричала, не заплакала, не сбежала по лестнице с требованием объяснить, в чем дело. Она лишь смотрела на него, просто смотрела мужу в глаза, не произнося ни слова, – и Тимофей понимал: всему конец.

Вот так просто, в один сентябрьский день вся лживая конструкция, которую он выстроил за минувшие годы, рухнула ему на голову, придавила чудовищным весом. Погребла под обломками.

Ничего больше между ним и женой никогда не будет, бесполезно просить прощения, объяснять, уверять, что он всегда, всю жизнь любил только ее, свою Наташу.

Она уже все решила – и решения не изменит. Тимофей знал это, но все равно не мог поверить. Попытался не согласиться. Сделал шаг вперед, бросился к жене.

Но она вскинула руку: нет, не подходи. Не смей приближаться.

А потом повернулась и ушла. Ушла из его жизни.

Тимофей отчетливо понял, что вместе с нею исчезли счастье и радость, теперь ему предстоит жить в этой опустевшей, сиротливой, серой новой реальности.

– Пап, мы идем? – дернул Тимофея за руку Сережа.

Нина улыбалась. Она все поняла – и ее все устраивало. Сколько можно сидеть на скамейке запасных? Перезревший плод в итоге сам упал в подставленные ладони, и Тимофею оставалось лишь согласиться принять его.

Уступить, как обычно.