«Столько просьб у любимой всегда! У разлюбленной просьб не бывает» – эти строчки Анны Ахматовой застряли в голове накрепко, с давних пор. Хотя классик русской поэзии писала совсем о другом, речь в стихах – про отношения мужчины и женщины, Ире казалось, это про ее жизнь, про нее – нелюбимую дочь.

Вопрос только в том, любила ли мать Иру хоть когда-то и только потом разлюбила, или же не любила вовсе. Никогда.

Когда Ира была младше, она (осознанно или бессознательно, когда как) полагала, что мамина любовь споткнулась о нечто плохое, о дурной поступок дочери. Ира сделала что-то не то и не так, вот мама в ней и разочаровалась. А значит, следует поступить правильно, совершить хорошее, стать лучше всех, тогда мама обрадуется и поймет, что Иру можно снова полюбить.

Поэтому она очень старалась, изо всех сил стремилась заслужить любовь. Часами рисовала открытки с поздравлениями ко Дню мамы или к 8 Марта, отлично училась, стала лучшей ученицей, чтобы мама ею гордилась. Была прилежной, вела себя примерно, чтобы маму хвалили за воспитание дочери. Помогала по дому: содержала комнату в идеальном порядке, подметала полы, поливала комнатные растения, готовила ужины и завтраки по выходным.

За свои усилия, как правило, Ира удостаивалась слабой, чуть рассеянной улыбки. Иногда мать гладила ее по волосам, замечая при этом, что Ире не мешало бы причесаться или вымыть голову. Могла приобнять, но быстро отстранялась, словно прикасаться к дочери ей было не слишком приятно.

Когда Ира готовила, все было хоть чуточку, но не так. Слишком много сахара в шарлотке, макароны слиплись, пюре водянистое, суп пересолен. Похвала каждый раз звучала снисходительно, к благодарности примешивался оттенок недовольства.

Ира удваивала старания, ей казалось, еще немножечко, еще чуть-чуть – и мать поймет, что она справляется гораздо лучше Нади, младшей дочери, которая училась средне, не утруждала себя уборкой, могла огрызнуться, закатить скандал на ровном месте, даже чай не заваривала, не говоря о большем.

Однако выдержать конкуренцию не удавалось, Надино поведение всегда оценивалось по другой шкале. Впрочем, об этом позже. Сперва – отец.

Чтобы дождаться его одобрения, не требовалось ничего особенного, не надо было мучиться. Ему нравилось, как она пишет сочинения, одевается, говорит; отца не волновали ее оценки, он всецело одобрял ее поступки – и это должно было стать утешением.

Но не становилось.

Причина состояла в том, что угодить папе ничего не стоило. Приятие в его случае проистекало не из любви, а из равнодушия. Ведь ему в принципе было все равно, есть Ира на свете или ее нет, хороша она или плоха. И не только Ира – это касалось и младшей дочери Нади, и жены.

Папа был погружен в науку, в свои исследования, редко бывал дома, а если и бывал, запирался ото всех в кабинете, не разрешая никому входить туда без разрешения. Разговоры с отцом в их семье выглядели почти сюрреалистически: разве так общаются близкие люди?

– Дорогой, я куплю синие занавески в спальню? Или лучше золотистые?

– Хорошо. То есть купи, какие хочешь.

– Кран на кухне сломался, мастера надо вызвать.

– Вызови. Деньги нужны? Вот, возьми.

– Пап, я хочу в танцевальный кружок записаться. У меня получится?

– Умница.

– Я бросила танцы.

– Замечательно. Найдешь другое увлечение.

– Я волосы покрасила в рыжий. Как тебе?

– Отлично, Ируся! – А взгляд скользит мимо, как обычно.

Папе все равно. Ира рано осознала: он любит всех – и не любит никого.

Когда родители развелись и папа уехал в столицу, ни жена, ни дочери особо не удивились. Его и раньше не было в их жизни – а тут он исчез окончательно, разницы особой нет. Только комната освободилась, и ее заняла Надя. Ей в ту пору было девять, а Ире – двенадцать. Прежде девочки делили детскую на двоих, а после папиного отъезда разъехались. Никогда не были особенно близки, худо-бедно объединяло их лишь вынужденное соседство, а с той поры и вовсе отдалились.

Впрочем, нет, нельзя сказать, что в жизни совсем ничего не изменилось с уходом отца: денег стало меньше. Мама, которая прежде работала на полставки, теперь вынуждена была не только трудиться полный день, но и подрабатывать, поскольку алименты были очень скромные (пусть папа и добился в столице успеха). Дела отца резко пошли в гору, будто в их городке что-то связывало его, а потом он выпрямил спину и расправил крылья. Вдобавок женился, у него родился сын. Ира задавалась вопросом, равнодушен ли он и к сыну, как к дочерям? Или изменился с годами? Или мальчиков любят больше?

Впрочем, куда сильнее ее волновали отношения с матерью и сестрой. Вернее сказать, с матерью – сестра воспринималась как дополнение матери, ее часть. Они были на удивление похожи: вьющиеся каштановые волосы с рыжиной, большие, немного выпуклые карие глаза, бледная кожа, хрупкое телосложение, маленькие руки и ступни, мелкие зубы.

До определенного возраста Надя хвостом ходила за мамой, но и когда повзрослела, они выступали единым фронтом – против нее, Иры. Она не сразу поняла это, очень уж сильно хотела стать своей, тоже чувствовать себя частью семьи, маминым продолжением, но никак не получалось. Ее отторгали, не принимали, не всегда открыто, но упорно, и сбоев система не давала.

Как уже говорилось, Наде не нужно было выворачиваться наизнанку, чтобы мама ее похвалила, поцеловала или обняла. Надя просто была – и этого оказывалось достаточно. Мать зацеловывала младшую дочку, покупала ей все самое лучшее, самый сладкий кусочек за столом доставался ей, восторженные похвалы – ей же.

Собственно, такова она и есть, и должна быть – родительская любовь, беззаветная и безусловная. Но отчего Ире не досталось ни капли, а в случае с Надей любовь приняла гипертрофированные размеры, когда ребенок может вести себя как угодно, все его поступки и слова принимаются, все действия одобряются, на недостатки, просчеты и нарушения закрываются глаза?

Виноват всегда кто-то другой, ну не младшая же дочка!

Надя разбила вазу? Потому что Ира поставила ее на край!

Надя раскричалась за столом и отказалась от ужина? Ира же знала, что она не любит лук в котлетах, зачем его туда добавлять?

Надя вернулась с прогулки грязная, порвала колготки? А старшая сестра куда смотрела?

Надя не убрала за собой со стола, разбросала игрушки, не сделала домашнюю работу? Она ре-бё-нок! Младшая! Надя всему скоро научится, а вот Ира – безответственная; старшие должны заботиться о малышах.

Тот факт, что разница в возрасте составляла жалкие три года, ничего не меняло. И пускай Надя, став подростком, тусовалась в компании ровесников старшей сестры, все равно в домашней иерархии она считалась неразумной крохой, которой рано отвечать за свои поступки.

Надя могла прийти после полночи, поддатая, благоухая табачным дымом, а мать верила, что подруги уговорили пойти на день рождения, она не хотела, выпила всего один глоток пива, не курила, это просто Светка нарочно делала затяжки и выдувала дым ей в волосы.

Младшая дочь получала двойки за полугодие, но это лишь потому, что у учителей нет педагогического таланта, они не способны оценить одаренную, тонкую Надю.

И так во всем.

Порой Ира не выдерживала, пеняла матери, что она зря балует Надю, позволяя ей все на свете. Почему девочка не может помыть за собой посуду, сложить вещи на место, сделать уборку?

– Прекрати злословить, – сердито обрывала мать. – Надя – артистичная, чувствительная натура. Люди подобного склада часто беспомощны в быту, это нормально. И потом, Наденька познает жизнь, ищет свой путь. Нельзя ей мешать и загонять в рамки.

– То, что она ходила в кружок бальных танцев, пробовала петь, а потом начинала и бросала то на гитаре играть, то театральную студию посещать, не делает ее художественно одаренной.

– Ты завидуешь своей сестре. Это гадко.

– А как насчет меня, мам? Я что, Надина служанка? Я, между прочим, тоже ищу свой путь, но ко мне ты не так снисходительна! Не переживаешь за меня.

– Будь добра, не говори глупостей, конечно же, я и за тебя переживаю! Но ты другое дело: практичная, приземленная, знаешь, чего хочешь. Надо уроки учить – идешь и учишь, тебе проще себя заставить, а Наденьке нелегко приходится, ее нужно пожалеть. Пойми, таким людям, как ты, живется проще. Ты и сама справишься, а ей нужно помочь. Зачем ты вечно тянешь одеяло на себя? Со стороны это очень заметно, Ира. Ты эгоистка, тебе должно быть стыдно. Я не раз замечала, как ты критикуешь Надю, придираешься к ней, вечно тычешь носом в проступки; мне как матери неприятно это видеть.

Подобные разговоры в разных вариациях повторялись постоянно, поводы начать были разные, а завершение всегда одно: упреки в эгоизме, зависти, предвзятом отношении.

Ире было тяжело, поначалу она оправдывалась, говорила, что никакая не эгоистка, но с годами перестала ввязываться в споры, поняла, что мать не изменит своих убеждений, всегда будет находить оправдания для Нади, что бы та ни вытворяла, как бы себя ни вела. Подросшая Ира, изрядно уставшая бороться за мамино внимание, замкнулась в себе.

Молчала, хотя ей было больно видеть, как Надя все чаще грубит, хамит и врет матери; не возражала, хотя изрядно надоело убирать за младшей сестрой и обслуживать ее в быту. Ира сказала себе, что окончит институт, найдет работу и съедет, станет жить отдельно от сестры и матери.

Однако переезд состоялся значительно раньше. Конфликт разгорелся сразу после выпускного, и Ира, которая планировала подать документы в вуз, находящийся в родном городе, уехала поступать в университет за сотни километров от отчего дома.

Скандал разгорелся нешуточный, это была та самая капля, которая в итоге переполнила чашу Ириного терпения. Со стороны может показаться, что причина и следствие совершенно друг другу не соответствовали; ругаться с родными из-за подобной мелочи не годится. Но, во-первых, в глазах Иры это была не мелочь, а во-вторых, что называется, накипело.

Дело касалось денег – тех, которые Ира копила два года: просила мать и бабушку дарить ей подарки к праздникам деньгами, отказывалась от завтраков, подрабатывала няней, не покупала новые джинсы или кофточку и так далее. Ира, как мать справедливо подмечала, была целеустремленным человеком, ставила цель и шла к ней терпеливо, не сворачивая. В данном случае целью была покупка хорошего, дорогого ноутбука.

Накопления хранились на полке, в шкатулке, время от времени Ира открывала ее и пересчитывала купюры, радуясь, как много сумела накопить. Скоро, сразу после поступления в вуз, она сможет приобрести ноутбук!

А однажды полезла в тайник – и обнаружила, что две трети суммы исчезли. Сомнений, кто мог взять, не было. Да и Надя вечером заявилась в новой куртке, которую давно выклянчивала у матери, а та, хоть всем сердцем желала угодить любимице, купить обновку не могла, денег не хватало, обещала с премии.

Наденька не стала дожидаться премии и решила вопрос кардинально.

Сначала отнекивалась, а когда сестра прижала ее к стенке, созналась. Ира накричала на Надю; вернулась с работы мама, мигом сообразила, что к чему.

Ира думала, хоть в этот-то раз мать встанет на ее сторону: воровать ведь нехорошо, а воровать у своих – вообще ни в какие ворота, это крысятничество, но ошиблась.

– Мам, ну чего она, – хныкала Надя. – Никакая я не крыса!

– Не смей обзывать сестру! – бросилась в атаку мама. – Что ты раздуваешь? Получу премию и купим тебе дурацкий ноутбук. Если не в этом месяце, то чуть позже.

– Ноутбук, на который я долго копила, разумеется, «дурацкий», а десятая по счету шмотка для Нади – важнейшая покупка, без нее не обойтись! Так, да?

Если бы мама поняла, что случившееся значило для Иры, конфликт сошел бы на нет. Но мать вывернула ситуацию наизнанку, получилось так, что Надя, не подумав, совершила ошибку, а Ира устроила истерику на пустом месте.

Ирина собрала вещи и уехала. Формально – учиться в другой город, поступила и заселилась в общежитие. На деле – покинула семью навсегда. Так и сказала, со всей юношеской категоричностью, мол, сыта вами по горло, живите, как хотите, оставляю вас в покое, не буду раздражать своим нелепым присутствием. Звонила только по официальным поводам вроде новогодних праздников, не приезжала на каникулы.

Мать поначалу объясняла всем, что старшая дочь занята учебой, потому и не едет, но потом стала находить удовольствие в том, чтобы рассказывать знакомым о предательстве и вопиющей неблагодарности Иры.

– Одна растила ее, а она глаз не кажет. Нашла повод бросить нас, пропала.

Ира узнала об этом от подруги, мать которой дружила с ее матерью. Девушка не выдержала и спросила, зачем мама это делает, к чему очерняет ее, зная правду, и полностью снимает ответственность с себя и Нади? Ответ ее поразил: мать говорила искренне, она именно так и представляла ситуацию!

– Ира, а в чем я не права? Билась, крутилась, как белка в колесе, работала, а ты нашла, за что зацепиться, разобиделась, отказалась от матери и сестры. Бог тебе судья, мы навязываться не станем.

Ира вскоре позвонила поздравить мать с днем рождения – та не ответила на сообщение и не взяла трубку. После Ира звонила еще – и снова мама не стала с ней общаться даже на уровне «привет – как дела», а Надя написала, мол, мама оскорблена ее поведением, поэтому, если Ира хочет наладить отношения, ей надо приехать и попросить прощения.

Делать этого Ира не стала, звонить прекратила.

С той поры минуло одиннадцать лет.

Ира привыкла жить одна, после окончания учебы работала в крупной компании, выплачивала ипотеку за квартиру; по меркам многих, жизнь ее складывалась удачно. Однажды чуть не вышла замуж, но вовремя поняла, что не стоит. По крайней мере, за этого человека.

Была ли она одинока? Пожалуй, нет. Во всяком случае, не больше, чем в детстве и юности, когда постоянно чувствовала себя гадким утенком, приемышем в собственной семье.

Когда та подруга, мать которой когда-то дружила с мамой Иры, прислала сообщение, Ира собиралась лететь в отпуск. Услышав новости, сдала билет, отменила бронь и вернулась в город, где не была целое десятилетие.

Шла по знакомой улице, с каждым шагом погружаясь в прошлое и снова чувствуя себя ребенком. Стоило больших усилий не сутулить плечи и прогнать с лица неуверенное, хмурое выражение.

«Ты больше не маленькая девочка, – сказала она себе, – а твоя мать…»

А мать умерла. В шестьдесят три года – молодая еще.

Надя не написала, не позвонила, не сочла нужным известить старшую сестру. Если бы не приятельница, которая нашла Иру в соцсетях, Ира так и не узнала бы, что стала сиротой.

Сообщение было лаконичным, за каждой строчкой явно считывалось недовольство: бросила мать, не навещала. «Она болела?» – спросила Ира, ответ был короткий: «Инфаркт».

Нужный этаж, знакомая дверь. У Иры имелся ключ, но это уже не ее дом, не годится открывать, врываться вот так, запросто. Поэтому она позвонила и стала ждать, когда откроют.

– А, это ты, – сказала Надя, увидев сестру. – Явилась не запылилась.

Они смотрели друг на друга, и Ира поняла, что Надя, вероятно, не сообщила о смерти мамы, поскольку попросту забыла. Не подумала.

Когда человек пьет, многие вещи перестают для него иметь значение. А Надя, судя по всему, пила, и сильно: следы злоупотребления успели накрепко отпечататься на лице, отразились на внешности. Надя выглядела старше своей старшей сестры.

– Тело в морге, – равнодушно ответила она на вопрос, здесь ли мама. – Завтра хороним. Попрощаешься.

Голос ее дрогнул, она посторонилась, и Ира вошла в квартиру.

– Можешь не разуваться, – бросила Надя. – Я не как ты, с утра до вечера тряпкой махать не стану.

Да, Ира заметила грязь и запустение.

– Ты жила с мамой? – спросила она, пройдя в захламленную гостиную.

– Уговаривала ее разменять, отдельно хотела жить. Ты меня понимаешь, тоже ведь сбежала от ее опеки.

Все было не так, но к чему возражать?

– А мать ни в какую. Считала, я без нее пропаду. Алкашкой обзывала.

Надя пробормотала что-то еще, Ира не разобрала. То, что мама признала существование проблем у «тонкой и одаренной» младшей дочери, было удивительно.

– Выпьем за помин мамочкиной души? – уже из кухни крикнула Надя. – У меня есть. Если не хватит, сходим еще.

Надя вернулась с бутылкой и рюмками; быстрыми, уверенными движениями разлила водку, вытащила из кармана немного размягчившуюся плитку шоколада, разломила.

– Колбаса есть, картошка вареная. Будешь?

Ира отказалась. Боль нарастала. Она вдруг остро осознала, что мамы больше нет. Пусть они давно не общались, но все же она – была. А теперь ее не стало. И жила она, судя по всему, плохо, была несчастна. Вспоминала ли о старшей дочери? Простила ли? Сожалела ли о ссоре и разрыве? Не узнать ответа, и от этого еще хуже.

– Как вы справлялись? – Голос сел.

– Нормально, – равнодушно ответила Надя. – Я после школы поступала, не прошла. То там, то сям. Парикмахершей в итоге. У меня хорошо выходит. – Она поглядела на сестру. – Могу тебя по-родственному постричь.

– Спасибо, не стоит.

– Конечно, куда мне. Ты вон какая стала, на кривой козе не подъедешь. А вообще всегда такая была. Все люди как люди, а ты королева. – Надя хрипловато рассмеялась. – Как примороженная!

– Мама болела?

– Не особо. Мы с ней, знаешь, цапались иногда. Тогда она мне на нервы давила, типа, помру, доведешь, сердце у меня.

«Так ведь и вышло», – чуть не сказала Ира, но промолчала. Все же нечестно так говорить.

– Мать работала много. Ей прям в кабинете плохо стало, увезли. Не спасли. – На глаза набежали слезы. Искренние? Или водка плачет? – А я осталась. – Она цепко и трезво глянула на сестру. – Мать завещание не писала. Мы, значит, обе законные наследницы. Ты прознала, поэтому и вернулась?

«Нет, – поняла Ира, – пожалуй, не сообщала она мне не потому, что спьяну забыла. Надеялась, я не узнаю и не заявлю о праве на наследство».

– Мне не нужна квартира, – сказала она, прекрасно понимая, что Наде эта собственность счастья не принесет. Продаст, пропьет, на улице останется.

В глазах сестры отразилось облегчение.

– Ой, Ириш, одни мы с тобой на свете, поддерживать друг друга надо, да? Общаться. Как живешь-то, сестричка?

Ире стало противно. Захотелось встать, уйти, не видеть мутных выпученных глаз, мелкозубой хищной улыбки. Ни любви между ними, ни понимания. Только фамилия общая да отчество одинаковое.

Но вместо того, чтобы уйти, Ира спросила, не пойми зачем:

– Почему она меня не любила? Тебя обожала до безумия, а меня – нет?

Не рассчитывала, что Надя ответит, да и вопрос был риторический, а та, кто знала ответ, ушла. Да и к чему выяснять, любила или нет, что за детский сад. Человека уже нет.

Однако Надя отнеслась к вопросу спокойно, будто он был самый обычный, не более странный или неуместный, чем любой другой.

– А ты не знаешь? Она тебе не говорила?

– О чем? – опешила Ира.

– Ну да, тебе не стала бы говорить. Мне-то недавно сказала, и у нее это… ну типа вырвалось, что ли.

– Что вырвалось?

Надя пожала плечами.

– Дело житейское. Муженька своего она не любила никогда. Оно и понятно, скотина же порядочная. Мать думала, выгодная партия, то да се. Вышла за него. Кто ж знал, что от него ни денег толком, ничего. Ну вот. Ты родилась у них. Копия папеньки: рослая, волосы темные, жесткие, глаза вон колючие, черные. Так и жили. А потом мать влюбилась.

– Как? – не сдержалась Ира.

– Как влюбляются? Обыкновенно. В мужика. Художник он был. Творческая личность. Закрутила с ним, целый год встречались тайком, думала, разведется с отцом, за него выйдет, а он взял и уехал. Обещал вернуться, как Карлсон. – Надя усмехнулась. – Только не вернулся, хотя она столько лет ждала, ждала… Но подарочек на память оставил. – Надя постучала себя по лбу. – Смекаешь? Ты от нелюбимого мужа постылого, а я…

Она захохотала и налила себе водки, опрокинула, крякнула, вытерла влажные губы.

Иру затошнило.

Она вышла из-за стола и чуть не бегом направилась к двери.

– Ты куда? Расстроилась, что ли?

Ира схватила пальто, сумку и выбежала из квартиры.

Она не могла понять, что чувствует, кроме шока: горечь? Боль? Обиду? Облегчение, что узнала ответ на вопрос, который мучил ее с ранних лет?

Легче ли ей стало или еще хуже, пока непонятно. Она спустилась по лестнице, пошла по темной улице мимо лавочек и фонарей – от одного пятна света до другого.

Жалость, поняла она наконец, вот чего больше всего в душе. Ире было жаль мать, которая жила с нежеланным, чужим человеком, в надежде на счастье. Потому, наверное, дочь от любимого Надеждой назвала.

И себя было жаль – ту маленькую девочку, которая страдала от одиночества и жаждала понимания, заботы и любви.

– Мы были так похожи, мама, – прошептала Ира, – обе одинокие и покинутые. Почему мы не нашли утешения друг в друге?

Отвечать на этот вопрос было слишком поздно. Время ушло безвозвратно, завтра мамино тело предадут земле, а душа…

Ире хотелось думать, что душа ее воспарила, что она теперь там, где нет боли, тоски и печали.

Прощай, мама.