Конечно, теперь я жалею. Теперь я в ужасе. В таком, что вообще ничего не соображаю, а сердце бьётся где-то в горле. Что я сделала? Зачем?

Я прекрасно знаю, что и зачем.

Другой вопрос – что мне с этим делать. Я точно не хочу провести остаток жизни в тюрьме, поэтому позвонить в полицию, как того боялся Костя, я не могу. Это была самозащита, но не та, которая поможет мне избежать тюрьмы. Не та, которую поймут другие. Признаваться нельзя.

Я понимаю, что не выйду отсюда, пока не продумаю достойный план. В итоге выйдет иначе, но пока что я уверена в обратном. Соседи не видели, как я приходила три дня назад, и тем более не должны увидеть, как я ухожу. Они вообще меня никогда не встречали: редко бывают дома, как говорил Костя, и это мне на руку. Я мою руки с антибактериальным мылом – раз, другой, третий. Постоянно представляю, как у меня под ногтями находят Костину кровь, но её там уже нет. Кажется, я смыла даже верхний слой кожи, думаю я, смотря на растёртые докрасна ладони. Потом я делаю то, чего никогда не могла бы представить – хотя убийства я себе тоже до недавнего времени не представляла, – я беру упавший на пол бутерброд с сыром, слава богу, на него Костина кровь не попала, и засовываю его в рот, кусками, давясь, не чувствуя вкуса хлеба, масла или сыра – только привкус железа. Это инстинкт, трёхдневный голод даёт о себе знать, но потом меня терзают сомнения: а что, если кровь на нём всё же была? Если я плохо посмотрела? Если… Додумывать не нужно: меня тошнит в кухонную раковину, и не единожды. Всё-таки тело с перерезанным горлом не способствует пищеварению.

Потом я начинаю думать. Мне жутко хочется смыть с себя кровь – джинсы, блузка и волосы запятнаны моим преступлением, но мне страшно принимать душ. Вдруг в ванной останутся следы моего пребывания? Что, если я не замечу несколько волос, оставлю отпечатки там, где забуду протереть, не замечу пятнышко крови на кафеле? К тому же постирав одежду, я останусь голой, не могу же я надеть Костины штаны с толстовкой.Я вымылась в его ванной и взяла его одежду, но я его не убивала, честное слово. Разрываясь между желанием смыть свой грех и избежать лишнего риска, я решаю хотя бы умыться на кухне. Всё равно придётся всё тут отмывать.

Или нет.

Надо оставить всё как есть. Нельзя скрывать столь явные улики. Не собираюсь же я избавляться от тела?

Конечно, нет, одёргиваю я себя. Но как всё это объяснить?

Меня подставили, звучит Костин голос, и во мне загорается надежда. Это хорошая причина. По крайней мере, максимально не связанная со мной. Я надеваю на руки маленькие прозрачные полиэтиленовые пакеты – кухонных перчаток у Кости, естественно, нет, а обычные убраны чёрт знает куда. Всё лучше, чем ничего. Я осматриваюсь: ящика-чемоданчика нигде нет, только чёрный рюкзак валяется у входной двери. Господи, если ты существуешь, помоги мне. Несмотря на то, что я натворила.

И бог существует.

Костя не смог избавится от двух порций – унций? доз? Как они это называют? Два белых прямоугольника могут подарить мне свободу. Но как ими лучше распорядиться? Оставить в рюкзаке? А если их не найдут? Положить около тела? Наверное, это будет выглядеть, как будто кто-то инсценирует убийство на почве наркотиков. С этого момента вообще всё, что я делаю, кажется мне чересчур подозрительным и смахивающим на инсценировку, но выбора у меня нет. В конце концов я принимаю самое безумное решение: я вскрываю один пакетик, максимально на отдалении от меня, чтобы ни одна крупинка не осталась на моей коже или одежде, и, высыпав часть в раковину, бросаю вскрытый пакетик Косте на грудь. Не знаю, кем надо быть, чтобы так поступить.

Чёрт, это же я.

Жалкая попытка выставить убийство недовольством товаром. Или какие-нибудь наркоманские группировки что-то не поделили. В любом случае наркотики отвлекут полицию, которая рано или поздно обнаружит тело.

Лучше поздно.

И лучше об этом позаботиться.

Понятия не имею, сколько разлагается тело и как скоро оно начнёт пахнуть так, что привлечёт внимание соседей. Но мне нужна фора. В идеале пара недель. Хотя бы несколько дней. Я открываю все окна и балкон как можно шире, удостоверяюсь, что они не закроются. На улице темно и идёт дождь. Пододвигаю на кухню мощный воздухоочиститель, которым Костя хвастался месяц назад. Включаю на максимум. Кажется, он может работать очень долго. Параллельно я вспоминаю о тазике с моей мочой, выливаю её, несколько раз споласкиваю таз, прячу его под ванну.

Я довольна собой, но тут же вспоминаю об одной очень важной проблеме.

Девушке.

Она наверняка придёт, когда не сможет дозвониться. Придётся что-то сделать. Смартфон я нахожу в кармане рюкзака. Костя был слишком ленив, чтобы каждый раз вводить пароль, датчик отпечатка бесил его своей тормознутостью, и мне требуется всего лишь провести пальцем по экрану. Я ищу её номер в Костином телефоне, но я не знаю её имени, и там нет ни «любимой», ни чего-то подобного. Приходится изучить содержание сообщений. Так я её нахожу: безликий номер, один из многих, знает ли она, что даже не записана в его контактах? Что у них за отношения?

Я пишу сообщение о разрыве, стараясь подстроиться под стиль предыдущих сообщений, их не так много. Я уезжаю из города. Больше не пиши и не звони мне. Всё кончено.

Ты мне больше не нужна, жестоко добавляю я.

Выключаю телефон, получив уведомление о доставке. Бедная девочка. Меня снова тошнит.

Поразмыслив, я понимаю, что мне некуда идти. Я жила с Филиппом, радуясь, что экономлю на съёме квартиры. Когда мы устроили перерыв, я сняла номер на несколько ночей, чтобы всё обдумать. И не собиралась возвращаться. И что теперь? Мне хочется вызвать такси и приехать к нему, потому что мне до одури страшно здесь находиться, но я не могу. Не считая того, что я зарезала его брата, меня могут отследить по маршруту такси, и я ничего не смогу объяснить.

А потом обнаруживается ещё одна проблема: я нигде не могу найти мою сумку. Она испарилась из квартиры, я понятия не имею, где она. Может, Костя её спрятал, чтобы себя обезопасить, или выкинул, или вообще продал мой телефон и паспорт. У меня нет ни смартфона, ни документов, ни денег. Сукин сын.

Я в третий раз обыскиваю его рюкзак и нахожу несколько тысяч – хватит на одну ночь в отеле, не более того. Рыскать по квартире я не решаюсь. И так достаточно наследила. Теперь меня трясёт, причём нехило, и дело не только в уличном холоде из открытых окон. Будь настоящей сукой, думаю я. Давай, приди к тому, кого ты бросила, сделай вид, что ты его любишь, только не говори, что ты убила его брата, с которым встречалась тайком, и что у тебя нет денег и документов, а то бы ты уже давно уехала из страны. Не говори, что ухватилась за этот спасательный круг с наглостью, не виданной за всё существование человечества, и что удобнее варианта ты бы и придумать не могла. Давай, будь сукой до конца. Убийца, шлюха, лгунья. Окажись в тюрьме – или сыграй роль. Только в этот раз будет посложнее.

Или хоть раз поступи по-человечески. Расскажи правду.

Он не поймёт. Сначала не поверит, потом не поймёт. И не простит. Он не будет меня покрывать. Он любит меня, но не настолько. Наверное. В любом случае я не хочу делать его соучастником. Не хочу, чтобы он скрывал моё преступление.

Тогда расскажи свою версию правды.

Скажу, что меня ограбили. Избили. И где-то держали. Или не скажу ничего. Мне уже плохо от мысли, что надо будет что-то убедительно врать. У меня стресс. Я ничего не помню.

Чёрт, я не знаю, что мне делать.

Тебе пора убраться отсюда.

А вот это правда.

Убедившись, что соседей на площадке нет, я выхожу из квартиры. Дверь закрывается поднятием ручки наверх, и я поднимаю её рукавом ветровки – её Костя оставил висеть на крючке. Спускаюсь вниз, выхожу на улицу. Дождь всё ещё идёт, но я его почти не замечаю. Ноги еле двигаются, я словно застывающая в янтаре муха, которая понимает, что всё кончено, но ещё пытается что-то сделать. Иду по набережной и, оглядевшись, выбрасываю Костин смартфон в реку. Этот пункт вычёркиваем.

Пешком от Кости до Филиппа около часа, но я не могу представить, что сяду в какой-либо транспорт. Не в моём состоянии. Не в моём виде. Через полчаса в одном из дворов я вижу мусорный контейнер. Вокруг никого. Я стаскиваю с себя окровавленную блузку, сворачиваю её так, чтобы красные брызги не бросались в глаза, засовываю в валяющийся рядом пакет и бросаю в контейнер. С виду абсолютно ничего подозрительного. Ветровка прилипает к мокрому телу, но теперь, по крайней мере, я выгляжу приличнее. Джинсы тёмные и мокрые, на них кровь почти не видна.

Но ты будешь видеть её всегда, Мари.

Я иду по лужам, чтобы на подошвах кед не осталось крови, хотя я их и проверяла. К тому моменту, как я подхожу к дому Филиппа, у меня совсем не остаётся сил. Мне хочется рухнуть на асфальт и никогда не подниматься. Всё это бессмысленно, Мари. Лучше даже не заходи туда.

Но я иду.

Мне нужно позвонить Филиппу в домофон, но рука просто не поднимается. Я тупо стою у подъезда, размышляя, а не пойти ли мне всё-таки на одну ночь в какой-нибудь хостел, но мысль об общении с незнакомыми людьми приводит меня в ужас. Дверь подъезда открывается – кто-то выходит, разговаривая по телефону, и не оставляет мне времени на раздумья, – я ныряю внутрь. Квартира на шестом этаже, но я вижу, как вниз едет лифт, и это подстёгивает меня взлететь на два пролёта вверх. Не надо, чтобы меня видел ещё кто-то.

Я медленно иду по ступенькам, пытаясь продумать своё поведение. Джинсы и вообще всю оставшуюся одежду надо будет выбросить, уничтожить, чтобы Костиной крови не было в его доме, думаю я. Потом чувствую: с каждой ступенькой идти всё сложнее. Каждая ступенька, приближающая к Филиппу, выворачивает меня наизнанку. Мне до одури страшно.

Перестань, Мари. Ты всё детство просидела в кладовке. Ты зарезала человека серпом, господи. Тебе нечего бояться. Ты справишься.

Но я не хочу справляться. Я хочу, чтобы всё это закончилось. Чтобы справлялся кто-то другой. Когда я опускаюсь на ступеньки, не в силах больше идти, чувствую, что плачу. Рыдания душат меня, но тело понимает: привлекать внимание нельзя, и рыдаю я беззвучно, впиваясь пальцами в ступеньки, прислоняясь к ним головой.

Что будет, если я просто останусь здесь, вот так? До шестого этажа всего один лестничный пролёт. Ползи, Мари. Или прыгай вниз. Может, тебе повезёт и ты сломаешь шею. Прыгай.

Прыгай.

Но я слишком слаба для этого. Слишком безвольна. Поэтому я ползу дальше. Стучу в нижнюю часть двери квартиры Филиппа. Сворачиваюсь калачиком.

– Господи, что случилось?!

На его лице такой ужас, что мне в живот врезается здоровенный кулак. Я бы всё отдала, чтобы отмотать время назад. Если не до убийства Кости, то хотя бы этого момента. Зря я сюда пришла. Мне здесь не место. Он этого не заслуживает.

– Мари, что произошло?! – Филипп наклоняется ко мне, пытается поднять на ноги.

Я не могу ему ответить.