Когда Альберт входит в офис, естественно, арендованный на один вечер, вне какой-либо связи с Игрой, я допиваю кофе. Он пунктуален: пришёл на пять минут раньше. После обмена любезностями повисает тишина. Снаружи его уже поджидают, но действовать будут только по моему решению. Всё здесь делается только по моему решению.

– Расскажите свою историю, – говорю я, откинувшись в большом кожаном офисном кресле. Альберт сидит напротив в таком же кресле, но поза его гораздо скованнее.

– Да… Я собираю материал, материал для книги, и мне бы очень пригодился…

Я останавливаю его взмахом руки. Он не вызывает у меня неприязни; уверен, в чём-то он интересен, и я хочу узнать, в чём. Но его внимание к Игре опасно. С другой стороны, он не виноват в том, что любопытен. Может, он вообще ни в чём не виноват.

Но так ли это?

– Расскажитесвоюисторию, – повторяю я так, чтобы он понял. – Игра – это новый социальный эксперимент. Игроки на неё приглашаются особенные. Те, кто подходит под критерии. Только они.

Либо он стушуется и уйдёт, либо сделает вид, что не врубается, либо изольёт мне душу. В любом случае это даст мне время на обдумывание его дальнейшей судьбы.

– О… – он смотрит в пол. – Вы имеете в виду что-то конкретное?

– Я имею в виду всё. Как вы оказались в вашем положении?

– Моём положении?

– В положении неудачливого писателя без вдохновения, раздающего листовки и готового сломя голову броситься в неизвестное.

– О… – повторяет он и замолкает.

Я жду, не предпринимая никаких попыток ни подбодрить его, ни выставить вон. И тогда он начинает говорить. Сначала тихо, бубня под нос, словно нехотя погружаясь в воспоминания о детстве, но потом обида и чувство несправедливости берут верх, и голос его становится ровным, речь чёткой, а взгляд – умным. Но затравленным.

К концу рассказа он чуть ли не трясётся, но не вызывает отвращения, только жалость. Его поношенный коричневый костюм велик ему в плечах, вздрагивающих во время повествования то от возмущения, то от скорби. Он прав: дар рассказчика у него есть, и его слова, что-то означающие, доносят до слушателя нечто гораздо большее. Он рассказывает всё: про Петеньку и несправедливое убогое детство, про неблагодарную бесперспективную работу, отсутствие личной жизни, патологическое стремление всё ещё что-то кому-то доказать, внутреннюю несостоятельность, душевную скудность и унылое существование.

То есть, конечно, рассказывает он гораздо меньше, но достаточно, чтобы можно было считать всё остальное.

Цель его будто бы проста и даже убедительна, но то, что она стала навязчивой идеей, может как сыграть нам на руку, так и изрядно попортить кровь.

– Вы говорили кому-нибудь, что сюда поехали? – спрашиваю я, стараясь, чтобы это прозвучало непринуждённо.

– Нет, – удивляется он, – кому мне говорить?

И тут же прячет глаза, словно не рассказывал мне всего того, что я услышал, а выдал этой своей фразой какой-то секрет.

– Хорошо. Об Игре нельзя рассказывать.

– Но почему?

– Как я и говорил, это эксперимент. Если он удастся, то будет и широкая огласка, и пафосная реклама, и освещение в СМИ. Но надо убедиться, что всё пройдёт гладко. Так, как задумано.

Так, как задумал я.

– Я понял, – кивает Альберт, – это очень интересно. И… Можете использовать меня, как хотите. Если я могу чем-то помочь…

Совсем поехавший, понимаю я. Потом поправляю себя: пропащий.

А может, просто в глубоком отчаянии?

– Мне нужно это обдумать, – говорю я и даю понять, что ему пора.

Когда будущий Эйнштейн выходит за дверь, за которой никто не причиняет ему вреда, я долго не могу понять, как же так вышло.

Как так вышло, что он вызвал мой интерес?