Больше всего на свете мне хочется позвонить по оставленному мне номеру. Но мобильника у меня нет, планшет только для доставки, а городской телефон давным-давно отключён. Артур считает его пережитком прошлого. Хотела бы я, чтобы и он сам стал пережитком моего прошлого. Чтобы я не боялась выйти из квартиры и попросить у кого-нибудь телефон, набрать заветный номер и услышать голос, который не переставая звучит у меня в голове. Хотела бы не быть настолько запуганной. Но всё так и есть: я боюсь, что кто-нибудь может увидеть, услышать, рассказать Артуру. У него много шпионов. Поэтому телефонный номер лишь светится в моей голове, постепенно тускнея, теряя надежду на то, что им когда-нибудь воспользуются.

При следующей встрече я объясняю, почему не звонила. Стараюсь, чтобы это выглядело не так, как на самом деле, но, кажется, он всё понимает. Понимает правильно. Мы разговариваем, и эти минуты – самые счастливые в моей жизни. Он пытается как можно чаще попадать на мой адрес доставки, уж не знаю, как он это делает. Я пытаюсь как можно чаще делать заказы. Каждый его визит длится на минуту дольше предыдущего, и эта минута решает всё. Минута, по окончании которой я снова забираюсь в свою раковину в ожидании Артура. Мы выкраиваем для себя пять, десять лишних минут, при этом соблюдая осторожность: он никогда не пересекался с Артуром, а еда никогда не была остывшей. Пару раз всё-таки приходится разогреть её в микроволновке, но Артур ничего не замечает, и я мысленно усмехаюсь: ну надо же, кто бы мог подумать, какое упущение с его стороны.

Я пишу ему письма, потому что сказать и узнать всё, что я хочу, за время наших коротких встреч просто невозможно. Письма длинные, что для меня совершенно не свойственно, даже не припомню, когда я вообще в последний раз что-то подобное делала, но у меня просто нет выбора. Письма откровенные. Становятся такими не сразу, но после того, как он пишет мне в ответ от самого сердца, из самой глубины души, я понимаю, что могу отвечать взаимностью. Я боюсь прятать их где-нибудь в квартире – представив, как Артур находит и читает хотя бы одно из них, я начинаю трястись, как эпилептик. Поэтому я пишу их после того, как Артур уходит, и перед приходом курьера как раз успеваю закончить. Я отдаю их Косте, а он отдаёт мне свои. И потом начинается самое сложное.

Я не успеваю прочитывать письма до прихода Артура – хочу наслаждаться ими, вдумчиво вчитываясь, а не прыгая по строчкам в ожидании поворота ключа в двери. Но и прятать их мне страшно. Когда Артур возвращается домой и мы садимся ужинать, у меня слегка трясутся руки: это одно из первых писем, и я спрятала его в трусах – да, именно там, потому что у меня не было времени на раздумья, Артур пришёл чуть раньше, чем обычно, ещё несколько секунд, и он застал бы меня с письмом в руках. Я пытаюсь не ёрзать, но письмо колется, а сердце нервно дёргается, прерывая интервалы, потому что я понимаю, что совершила ошибку: после ужина Артур наверняка захочет заняться плотскими утехами, и что будет, когда из моих трусов выпадет письмо от чужака? Видимо, я жутко бледная, потому что Артур так и говорит.

– Критические дни. Извини, – говорю я, как будто и правда должна извиняться за свою природу.

– Господи, – недовольно морщится он, как будто это какое-то дерьмо. Впрочем, так и есть: это дерьмо, мешающее его размеренной жизни. Артур ненавидит эти дни и оставляет меня в покое. Трахаться с кровоточащей сучкой ниже его возвышенной светлости.

После ужина он уходит в свой кабинет. Я со своими трусами и письмом спасена. Есть только одна проблема: на самом деле кровоточащей сучкой я стану позже, как раз тогда, когда по его подсчётам перестану ею быть, и что будет потом, предсказать сложно. Думаю, завтра придётся сказать ему, что я ошиблась, что это был какой-то женский пустяк и что я готова отдаться ему в любое время дня и ночи. Лишние подозрения мне ни к чему.

Я читаю письмо в ванной и спускаю его в унитаз. Следующие письма я всё-таки прячу – в основном под коврик в коридоре и ненадолго. Когда Артур засыпает, я вынимаю их и иду в ванну. Всегда могу сказать, что после безудержного секса мне вдруг захотелось освежиться. Письма сочатся светом, теплом, и, наверное, любовью. Думаю, уже можно употребить это слово. Они – мои тайные сокровища, мой спасательный круг, но как бы мне ни хотелось оставить их себе, держать их у груди, засыпая, это невозможно. Мне приходится рвать их на клочки и спускать в унитаз. В этот момент моё сердце тоже разрывается на клочки.

Как и Артур, Костя постепенно узнаёт всё. Но он хочет меня спасти, а не раздавить, и это в моей жизни происходит впервые. Оголённые провода лучше не трогать – это всем известно, кроме, пожалуй, детей, не успевших получить своевременный урок от родителей. Костя ребёнком не был, но знанием таким тем не менее не обладал. Хотя разве мог он представить, что коснуться моей руки будет для него ошибкой большей, чем коснуться изувеченной электропроводки? Не люблю это слово – «изувеченный», хотя до недавнего времени признавала, что оно подходит мне как никому более. Теперь я так не думаю. Не хочу думать. Не хочу бояться, представлять себе, что будет дальше. Костя не боится. Ни моего обветшалого дома внутри, с выжженной душой и тёмным подвалом съёжившегося сердца, ни последствий касания моего тела – сплошь оголённых проводов, переплетённых тугими узлами и по инерции реагирующих на чужие прикосновения разрядом в двести двадцать вольт. Ну, почти.

– Если я уйду, они заведут дело, – говорю однажды я. Когда время нашего сладкого поцелуя на лестничной площадке снова подошло к концу раньше, чем нам обоим хотелось бы. – Оно почти в работе. На меня повесят всё на свете. И тебя в это втянут.

– Даже если так, они тебя не найдут. Уедем отсюда, и всё рано или поздно утихнет.

Я качаю головой, прекрасно понимая, что Артур не оставит мой побег без последствий. Что он может засадить меня за решётку до конца моих дней.

– Я о тебе позабочусь, – говорит Костя, и уголки моих губ невольно ползут вверх. Ровно то же самое говорил Артур, и только посмотрите, каким разным может быть посыл одних и тех же слов.

– Мы справимся. Надо покончить с этим.

– У меня нет денег, – отвечаю я. – Ты же знаешь. Вообще ничего.

– Это неважно, – говорит он, хотя мы оба знаем, что и у него с деньгами не так чтобы очень хорошо. По крайней мере, не настолько, чтобы всё бросить и сбежать со мной в закат.

– У него мои волосы, помнишь? С моей ДНК.

– Он просто запугивает тебя.

– Тебе пора.

– Послушай. – Он берёт меня за плечи, и этот жест проламывает трещину в моей скептичности. – Послушай. Я серьёзно. Я уже давно об этом думаю.

– Не так давно, как я, – пытаюсь шутить я, но выходит совсем невесело. – Тебе правда пора.

Костя кивает, понимая, что лучше прямо сейчас уйти, чем продолжать разговор и наткнуться на Артура. Двери лифта разъезжаются, и он заходит внутрь. Каждый раз, когда лифт начинает опускаться, у меня сводит живот: во-первых, потому что меня покидает моя любовь, и во-вторых, потому что я, как собака Павлова, уже связываю опускающийся лифт Кости со скорым возвращением Артура. Но в этот раз всё по-другому: я стою, оглушённая, не веря в то, что всё действительно может измениться, при этом с отчаянно вгрызающимся в сердце желанием всё-таки в это поверить. Потому что прежде чем двери лифта закрываются, Костя смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Мы найдём деньги. Найдём. Я найду. Обещаю.