Словно одной меня мало, на него сваливается новое несчастье.

Не может быть. Чёрт возьми, я просто не могу в это поверить. Эти слова звучат не по одному разу. Так и знал, что надо лучше за ним присматривать. Не вини себя. Он сам виноват. Дай мне немного времени.

Последние недели Филипп всё внимание уделял мне одной, но и до этого они не особенно общались. Какая-то неразбериха в детстве – и с каждым годом связь становилась всё слабее. Тот, кого он должен был бы считать лучшим другом, отдалялся всё больше. Если Филиппа это и заботило, то он не подавал вида.

До сих пор.

Хотя я была уверена, что ему на это практически наплевать, на деле оказалось не так. Он был старше и чувствовал ответственность – ответственность за то, что привело к гибели. Чёртова наркота – Филипп не мог поверить, что проглядел это при столь редких встречах, но такова правда. Правда, которую он выбрал и которая теперь его гложет. Я же считаю, что его вины здесь нет и что он мог бы принять иное: например, решить, что так тому и быть, и жить дальше. А чего можно ожидать, когда балуешься с наркотиками? Они вообще-то убивают. Так или иначе. В этом случае было иначе: какой-то наркоман убил его за драгоценный порошок, припрятанные остатки которого были обнаружены в квартире погибшего. Остальное, очевидно, прихватил и уже успел употребить или сбыть подонок, зверски зарезавший хозяина квартиры первым, что попалось под руку.

И хотя полиция сработала отлично, успешно повысив себе раскрываемость и оперативно найдя убийцу, то ли наркомана, то ли дилера, и с чувством выполненного долга закрыла дело, Филиппу легче от этого не стало.Он не мог заниматься этой дрянью, говорит он, и я знаю, почему: он снова чувствует, что недосмотрел, не уберёг, не спас, и отказывается в это верить. Никогда бы не стал употреблять.

И Филипп оказывается прав: в крови наркотики не обнаружены, а это значит, что тот занимался этим ради денег, а не ради удовольствия. Ломал людям жизни, подсаживал их на белую отраву, толкал в бездну. Кем он был? Наркокурьером? Наркодилером? Кто ещё есть в их иерархии?

Нет, говорит Филипп, и я понимаю, что последние слова произнесла вслух. Нет.

Он был мне братом.

Эти тихие слова оглушительно звучат в комнате, переполненной отчаянием и болью утраты. Клеймят моё сердце. Ореховые глаза Филиппа темнеют с каждой секундой, и в этой тьме просвечивает горечь невозможности вендетты. Он как одержимый вызнавал, кто поломал мне душу и как его найти и наказать, но в этом случае такой возможности у него нет. Правосудие уже свершилось, и ему остаётся лишь смириться.

Я смотрю на его опущенные плечи, сутулую спину, морщинки у глаз. За что ему всё это? Зачем я здесь? Какого чёрта делал погибший? Сколько ещё он сможет вынести?

В эту минуту я впервые испытываю нежность. Она тиха и грустна, но Филипп её чувствует. Сил на это отреагировать у него нет, и я душу в себе порыв обнять его и уткнуться ему в грудь. У меня нет на это права.

Он должен думать о нём, а не обо мне.

Филипп садится на кровать и закрывает лицо руками. Впервые я вижу, как он беззащитен. Жалость сжимает мне горло. Я знаю, что должна говорить. Мой черёд о нём позаботиться. Но что я могу сказать?Мне очень жаль прозвучит неестественно, как в каком-нибудь дублированном фильме. Соболезную– но как я могу разделить эту боль, если её не понимаю? Слова всё не идут, застревают в гортани, колючим терновником царапают нёбо.

– Держись, – вот и всё, что я могу сказать.

– Да всё нормально, – говорит он, отнимая руки от лица, на котором ни следа скорби. Не только я умею загонять боль глубоко внутрь.

Мне стоит отпустить его, поддержать его игру в то, что всё нормально, что он принял случившееся, вскоре перестанет придавать ему значение, но я уже не могу остановиться. Оказывается, проявлять заботу не так неприятно, как мне казалось.

– Иди сюда, – говорю я.

И буквально силком притягиваю его к себе. Мы словно поменялись ролями: теперь хрупок и слаб он, хоть и отказывается это принять, а мне во что бы то ни стало нужно его утешить. Теперь я лучше понимаю его почти одержимую заботу обо мне. Во мне теплится мысль, что всё не так плохо, что это лишь эмоции, и, поразмыслив, Филипп поймёт, что связи у них практически и не было, что случившееся не стоит такой боли. Может быть, он уже об этом думает. Хотела бы я в это верить.

Он склоняет голову мне на плечо, не одинокий в своей скорби, и мы сидим так настолько долго, что я не замечаю, как наступает вечер. Я впервые чувствую себя полезной.

И не понимаю, почему из нас двоих плачет не он.