Давай начистоту: рок-звездой ты никогда не станешь, язвительно говорит Петенька. Самое яркое, что с тобой случится, – это работа редактором в местной газетёнке, благодаря которой к тридцати годам ты заработаешь остеохондроз, а к тридцати пяти – зрение минус четыре и зачатки необратимой депрессии.

Ничего подобного, отвечаю я. Даже не собираюсь слушать твоё очередное бессовестное враньё. И вообще, не отвлекай меня, добавляю, не отрывая взгляда от грифа непослушной гитары. Мозоли на пальцах сердито зудят, словно отчитывая меня за недостаточную сосредоточенность, и я окончательно ныряю в свой мир.

Но Петенька, конечно, оказывается прав, как и всегда. До мелочей. Правда, аневризма не дала ему в этом убедиться и в очередной раз позлорадствовать, что, в общем-то, можно считать удачей. Впрочем, не исключено, что он ухихикивается надо мной где-то там, наверху, смотря на мою неразгибающуюся спину за письменным столом тесного редакторского кабинета.

Неприятно, когда тебя всю жизнь тыкают успехами старшего брата. Когда говорят, что он вырос лучше, не то что ты, что он добился большего, в отличие от тебя, что он наша надежда. Но гораздо хуже, когда тебе говорят, что твой младший брат вырастет лучше, чем ты, что он обязательно добьётся большего, что только он наша надежда, а не ты, едва не ставший жертвой аборта, да ты никогда не был желанным ребёнком, ну вот что ты опять ноешь, размазня, никто не хотел тебя обидеть, Петенька и то так себя не ведёт. Когда тебя тыкают носом в твоего собственного младшего брата, это давит грузом осознания собственной никчёмности. Особенно когда Петенька, в отличие от тебя, бездарен и глуп, когда он лентяй и эгоист, когда вас совершенно нельзя сравнивать, но кому есть до этого дело? В нашем доме слушают только Петеньку. Исполняют любой его каприз. Ходят перед ним на цыпочках. Надеются на чудо. Закрывают глаза на очевидное. Сколь малого я ни достигну в жизни, Петенька будет бесконечно от меня далёк. Он и в сорок, и в пятьдесят лет останется бесполезным Петенькой, только зря поглощающим кислород. Они отказываются это принять.

Я учусь не реагировать. Учусь игнорировать. Становится легче, когда Петенька взрослеет и постоянно шляется где-то с друзьями. Чтобы его не оставили на второй год, маме приходится ухищряться и развивать навыки дачи взяток. Навыки с каждым классом развиваются всё лучше. Не хочу даже думать, на что ей пришлось пойти, чтобы Петенька поступил в институт. Когда я отказался помогать ему готовиться к экзаменам, со мной не разговаривали месяц. Потом, правда, потребовалась помощь по дому и во многих делах, и меня соизволили простить. Ведь Петенька к таким делам не приспособлен. Петенька у нас возвышенная душа. Стихи пишет. С ошибками, правда, но таланту простительно.

Если у него и был какой талант, кроме как до безумия бесить меня и заставлять чувствовать себя картофельной кожурой, которой место на дне мусорного ведра, так это талант предсказаний. Он всегда говорил то, что думает, резко, грубо, но почти всегда так и происходило. Это знали все. Мама устроилась на новую работу? Да она там и полгода не продержится. Отец снова разговаривает по телефону, прикрывая трубку рукой? Наверняка с той шалавой из продуктового, скоро в квартире станет попросторнее. Альбертик хочет поступить на филологический? Да там же одни бабы, может, и поступит, хотя сомневаюсь, что он хоть что-то сумеет довести до конца. Бабушка хочет на юбилей телевизор с плоским экраном? Не старайтесь, вряд ли эта развалюха протянет ещё целый год. Всё так и было. Маму уволили через четыре месяца. Отец бросил нас и ушёл к шалаве из продуктового. Я поступил на филфак, но до конца пятого курса так и не доучился. Бабушка умерла за месяц до юбилея. Петенька был Дэмиеном с чёрствой душой, маленьким мозгом и большим самолюбием.

Бабушка умирает не сразу. Сначала медленно, клетка за клеткой умирает её разум. Постепенно она перебирается спать на пол, убеждая нас в том, что пол – и есть её кровать. Когда мы поднимаем её, у неё случаются проблески прозрения, и она спрашивает, где Петенька, пусть он поможет ей подняться. Петенька в это время пьёт энергетики у кого-то на даче. Во мне зарождается надежда, что мама с бабушкой наконец-то поймут, какой их любимец на самом деле. Пусть не сразу, но после всего, через что мы пройдём. Без участия Петеньки, разумеется.

Потом бабушка уверяет нас в том, что сейчас лето, хотя за окном слякотная осень. Сказать, какой сейчас год, она не может. Однажды мы застаём её в раздумьях и с картиной в руках: бабушка уверена, что её кто-то подменил. Проник в её комнату, снял со стен настоящую и заменил. Потом нас будят её крики, чтобы мы «убрали мерзавцев». Мерзавцами оказываются коты, сидящие на подоконнике. На самом деле там никого нет. Кот у бабушки имеется, но в количестве одной штуки и ночует он всегда на кухне. Когда бабушка перестаёт узнавать свои собственные вещи, заявляя, что сумку ей чужую подбросили, а халат соседкин, и как только он сюда попал, Петенька ухитряется вытащить из той самой сумки кошелёк и укатить куда-то на три дня. Мама только качает головой – на большее у неё нет ни сил, ни желания. Всё равно бабушке кошелёк уже ни к чему, а с недугом мы и вдвоём справимся, нечего Петеньке такое видеть и принимать в таком участие, его психика пока не окрепла, мир ещё успеет его потрепать.

По коридору ходят какие-то девочки, настойчиво говорит нам бабушка. Выгоните их. А то ещё и мужиков своих сюда приведут. Я мою пол в пустом коридоре, пока Петенька смотрит телевизор в своей комнате. На дачи он пока не ездит – бабушкины деньги закончились. И хотя она уже два месяца не выходит из комнаты, бабушка утверждает, что вчера ездила в лес вместе с тургруппой. Честно говоря, я ей даже завидую. От госпитализации бабушка категорически отказывается, и все мы знаем, чем это закончится, и довольно скоро. Петенька знает лучше всех, и потому отгораживается от нас закрытой дверью, компьютерными играми и громкими танцевальными хитами. Петенька заваливает зимнюю сессию. Бабушка не видит его уже очень давно. Зато к нам с мамой она, кажется, становится добрее. Похоже, она понимает, что мы – её последняя соломинка, ускользающая связь с миром, жёлтый сигнал светофора. Бабушка знает, что скоро для неё зажжётся красный. И что в этот момент рядом буду только я. Мама пытается не дать сыночку с позором выкатиться из института. Мы с бабушкой остаёмся вдвоём. Теперь я – её единственный компаньон. Я слушаю рассказы про лес, про куропаток на карнизе и про огромную дыру на комоде, в которой чего-то не хватает. Туда должны были поставить телевизор, дорогая бабушка, но твой внучок любезно предсказал тебе сдохнуть, так и не увидев его. Я вижу в её глазах осознание. Я ликую. Наконец-то маски сорваны. Наглый юнец больше не кумир семьи. Осталось вылечить маму.

Но когда бабушка понимает, что вот-вот сыграет в ящик, она вдруг совершенно отчётливо требует позвать к себе Петеньку, а не кого-то ещё. Не дочь и не меня, много лет таскающего её сумки с поезда и много недель меняющего за ней обоссанные пелёнки; нет, обо мне вообще никто не вспоминает. Она зовёт моего расчудесного братца, которому совершенно на неё плевать и который морщится, входя в комнату, от удушливого сладковато-кисловатого запаха умирающей старости. Зовёт своего любимого умницу-внучка, который до четырнадцати лет называл переодевалку на пляже пердевалкой и искренне считал, что они нужны для того, чтобы хорошенько пропердеться. Способного мальчика, три раза висящего в институте в списках на отчисление. Доброго, чуткого ребёнка, уже обшарившего все её шкатулки в поисках украшений и припрятанных денежных заначек, пока она спала крепким сном, устав от собственных бредовых речей, которые выслушивали все, кроме него. Когда Петенька склоняется над ней, бабушкино лицо светлеет и буквально разглаживается от многолетних морщин. Ангел, говорит она. Мой ангел пришёл. Минутами ранее она потребовала к себе внука, и мама положила мне руки на плечи, придвинув к ней чуть ближе, мол, вот твой внук, его ты хочешь видеть? Вот же он. Бабушка скривилась, словно ей в рот запихнули кислейшую лимонную мякоть, она действительно чуть ли не сплюнула. Нет, сказала она, позовите моего внука. Моеговнука.Петеньку. А не этого. Этого вот. Не человека, по очереди с матерью кормившего меня с ложечки день за днём, пока кто-то помладше катался на велике с друзьями. Не того, кто устроился на первую работу в ущерб своим развлечениям и купил мне подарок с первой зарплаты, в отличие от кое-кого, постоянно и без малейшего зазрения совести клянчившего у меня подачки. Не Альбертика, всё детство собиравшего мне самую крупную чернику и читавшего мне вслух книги. Кто такой этот Альбертик?

О, нет. Ей нужен был только Петенька.

Петенька-хуетенька.