Мара старалась всеми силами не выдать свою радость, когда выслушивала новое поручение от Агафьи. Иначе та сочла бы ее слишком счастливой и передумала посылать в город.

За семь лет, проведенные в новом доме, Мара знала назубок все свои обязанности. Едва пропел петух, все домочадцы приступали к работе. Особенно зазеваться не давали Агафья и Боянка. Девочка подозревала, что они намеренно ищут, к чему бы придраться, а уж если найдут – их словесный поток было не остановить. Поэтому она лишний раз старалась не давать им повода. Едва ноги касались пола, она спешила подмести птичий пух, притащить в избу дров, прясть и выполнять все то, что Агафья с Боянкой считали для себя неподходящей работой. Как только она сумела поднять ведро, ей торжественно сообщили, что к ее заботам прибавляются походы за водой. Единственным, к чему ее не подпускала приемная мать, была стряпня. Мара однажды решилась замесить тесто, о чем сразу же пожалела. Она успела только высыпать в миску муку, как пришлось выслушивать очередное нравоучение.

– Это кто тебе разрешил без моего ведома тут хозяйничать, а? – закричала Агафья, едва зашла в избу.

Она мигом подлетела, выхватила из рук девочки мешочек с мукой и принялась еще больше ругаться:

– Это ж белая, она только для праздников. – Агафья протянула открытый мешочек и чуть ли не ткнула в него Мару. – Темная мука – на каждый день. И не смей больше приближаться к моим горшкам и плошкам, тоже мне стряпуха. Ишь какая, решила пир тут закатить.

Видимо, Агафье Мара настолько опротивела, что та решила почаще отправлять ее в город – доставлять в поварню добытую Некрасом дичь или же продавать и обменивать рукоделия.

Она уже бывала с Некрасом в столице несколько раз. Ей там все казалось другим – люди, их жилища. Каждый раз глаза разбегались, а все хотелось тщательно осмотреть. К тому же между каждой поездкой проходило немало времени, и в городе все так менялось, что приходилось заново все примечать. На радость ей, Некрас тоже был не прочь задержаться.

Когда Мара слушала, что нужно сделать в городе, то на манер Агафьи опустила уголки губ вниз и изобразила недовольство, а внутри все трепетало, ведь ей предстояло провести целый день вдали от приемной семьи. Старший, Потап, с ними не особо общался, жил в другой деревне. Он так же, как и отец, охотился, у него давно была семья. Приезжал он в отчий дом крайне редко, как и Фроська. Та изначально жила в той же деревне, но после того, как мать заимела привычку заявляться к ней с гостинцами и советами на жизнь, настояла на переезде и вместе с мужем и детьми скрылась в далеком направлении.

Даже молчаливый Прошка, как только представилась возможность, перебрался в город и нанялся в подмастерье к плотнику.

Оставалась только Боянка, которая стала засиживаться в девицах, оттого ее и без того «чудный» характер стал портиться изо дня в день. Мара предполагала, что дочь решила превзойти в сварливости свою мать. Если Агафья на людях являла собой образец добропорядочности, то дочь не всегда могла сдержаться и показывала себя во всей красе. Собственно, и Агафья злилась из-за этого:

– И что о нас подумают люди? Как мы могли взрастить такую дочь? Зачем старухе нагрубила?

Боянка тем временем сидела на лавке и держала в руке зеркальце:

– Матушка, может, мне нужен новый сарафан? Скоро гулянье.

– Ты мать не слышишь.

– Да старуха та сама мне нагрубила. Она все хвалила «эту», – именно так часто Мару называли эти двое. – А я так, мимо проходила и слегка ее плечом задела. А дальше слово за слово – и старуху понесло. Не понимаю, что в ней есть такого, в этой Маре?

И после этого Маре дали поручение съездить без Некраса в город и вернуться с тканью для нового Боянкиного сарафана. Довольная, она поехала с соседом Емелей. Он ей нравился, старичок был добрый и немного глухой. Ему казалось, что все вокруг тоже плохо слышат, и часто не замечал, как начинал кричать, в том числе и лошади. Девочка наслаждалась общением с ним и много смеялась. Она не боялась, что ее сочтут немного странной, об этом уже позаботилась Агафья, но, что удивительно, слухи эти имели другой результат.

Мару не сторонились, а скорее жалели, особенно когда Боянка явила всей деревне свою сущность. Однажды утром, отправившись за водой, девочка услышала, как трое у реки горячо вели спор:

– Ну не может у нормальной курицы снестись тухлое яйцо.

– Да и старшие не иначе как бежали.

– Но девочку вон приютили, – тихо сказала одна из женщин, указывая на Мару. – Значит, люди неплохие.

О ком вели речь, догадаться было несложно. Мара, глядя на Агафью и Боянку, всеми силами старалась на них не походить, так же как и на Некраса. Он ей нравился добротой, но в обиду, в отличие от него, она себя не давала. Когда дома в ее сторону летели оскорбления, она могла вспылить и вернуть задире острое словечко. Правда, после этого она сбегала в лес и подолгу там отсиживалась. Что касалось друзей, то в деревне у нее их не было – опять же Агафья постаралась. Ребятишки из других семей тоже трудились, но время для совместных игр находили. Как только они видели Мару и звали ее к себе, приемная мать сразу же невесть откуда появлялась, приторно улыбалась и уводила девочку, нагружая новой работой.

Что по-настоящему Мару волновало, так это ее происхождение. Всю жизнь в доме Некраса и в деревне ей твердили, что она была найдена на болоте. Вспышки из памяти, такие как лес, терем, родные, стали постепенно стираться. Она сама стала со временем сомневаться в истинности своих воспоминаний, а потом и вовсе решила, что все это было лишь сном. И уж никак она себя не связывала с лесной ведьмой, что наделала когда-то шума. Расспрашивать домочадцев, как она очутилась на болоте, было бессмысленным занятием, а остальных – тем более. Единственное, что она оберегала, – очелье, или лента, как она ее называла. Мара любила его: на льняной полоске был вышит узор, и к нему прилажены мелкие бусинки молочного цвета, они струились с двух сторон возле ушей, как маленькие росинки. Она знала, что, кто бы ни были ее родители, это наследство она получила от них. На голову лента уже не налезала, и Мара заимела привычку вплетать ее в косу.

Сейчас, пока они катили на телеге через лес и беззаботно болтали с Емелей, она чувствовала себя абсолютно счастливой. В лес она сбегала не только чтобы побыть одной – она с нетерпением ожидала поры, когда плодоносила земляника или другая ягода. Здесь она чувствовала себя в полной безопасности, и ее нисколько не пугали лесные обитатели. Можно было спокойно развалиться под каким-нибудь деревом или же залезть на него, забыться и просто мечтать. Порой Мара так уставала дома, что засыпала в лесу, а по возвращении получала нагоняй от Агафьи. Девочка искренне не понимала, почему приемная мать взъелась на нее, и пыталась вспомнить, что же она такого натворила. Да, порой Мара могла надерзить, но только в ответ на оскорбления. Боянка еще и не такое могла сказануть, а наказания за этим не следовало никогда. Единственным достоинством Агафьи Мара считала ее стряпню, но та старалась девочку не перекармливать.

– Иначе замуж не возьмут, – об этом она стала заикаться, когда приемной дочери было около девяти.

Тут Мара в искренности ее слов сомневалась, слишком тощие не особо пользовались популярностью у женихов, разве что по большой любви. Да и саму Мару женихи не интересовали, и каждый раз, когда Агафья делала недвусмысленные намеки, она спешила скрыться от ее глаз подальше.

Девочка встрепенулась, когда над высоким частоколом показались крыши городских застроек. Она открыла рот от восторга, чем немало позабавила Емелю.

– Ну что, малая? Справимся мы без Некраса?

– Еще как, дядь Емель.

Хотя город она видела не впервые, она все равно чувствовала волнение, а может, оно было сопряжено с возложенным на нее поручением.

Она придирчиво окинула взглядом свой наряд и сочла его удовлетворительным. Старая, доставшаяся от Агафьи понева пережила уже не одну штопку, она была заранее постирана и лежала на лавке с вечера. По крайней мере, одежда чистая, в таком виде не стыдно было показаться людям.

Как только они подъехали к охраняемым воротам, она с еще большим любопытством стала озираться. Грозные мужчины, облаченные в кольчугу и красные плащи, смотрели перед собой, а сверху, на башенках, что находились за частоколом, несли дозор лучники. У Мары они всегда вызывали страх и трепет. В этот раз она отважилась им улыбнуться, и, к ее удивлению, один из них улыбнулся ей в ответ.

Как только они миновали ворота, Мара без устали вертела головой, а Емеля над ней посмеивался. Одежда горожан отличалась от деревенских нарядов покроем и обилием цветов, чего уж говорить об украшениях. В волосы девиц и женщин были вплетены красивые пестрые ленты; некоторые носили очелья, с которых по бокам спускались перья, кольца или бусинки, похожие на застывшие слезинки. Женщины в возрасте зачастую ходили с покрытой головой. Мара смотрела в разные стороны с таким интересом, что вскоре у нее заболела шея. Все вокруг было такое чудное. Пока они ехали, девочка без стеснения показывала на все пальцем и донимала вопросами старика. С молчаливым Некрасом особо не поговоришь, даже вдали от дома.

Каждый раз, когда Мара рассматривала терема, где-то глубоко у нее екало сердечко и она невольно перебрасывала косу на плечо, касалась вплетенной ленты. Подъезжая к торговой площади, она повернула голову направо, пытаясь рассмотреть древнего деревянного старца с гуслями, стоящего перед княжьими хоромами.

– Дядь Емеля, а это что? – крикнула она, показывая пальцем на идола.

– Божество – Велес, – тоже прокричал Емеля. – Их много.

– Велесов?

– Да нет же, божеств. Там тебе и Перун. О, еще Чернобог, как-то и о таком слыхивал. У каждого племени был свой.

– Чернобог, – благоговейно произнесла она. – Аж мурашки по коже.

Мара на какое-то время замолчала, а Емеля ждал, сколько же у девочки за это время созреет новых вопросов.

– А зачем они? И кто они? Для чего служат?

– Мы им служили, а не они, – хохотнул он, а потом посуровел: – Кто бы ни додумался здесь идола поставить, тот явно дурную голову носил. Но случилось это очень давно, а убрать его никто не помыслил, – он заметил удивление на лице Мары и пояснил: – Боятся. Вот и время идет, а он все стоит.

– Я такого не помню, – наморщила лоб Мара.

– Чего не помнишь?

– Да всего.

– Еще б ты помнила, это ж было так давно. Наши предки им поклонялись, да и сейчас поклоняются, но не так рьяно, да и не все. А тогда задабривали их подношением, а то и жертвами. Коров им преподносили и еще чего.

– А это еще зачем?

И так было всю дорогу. На них порой оборачивались, уж больно громко они вели беседу.

– Тпру, лошадка. Все, приехали, – сказал Емеля.

На торговой площади с одной стороны тянулись прилавки с товаром, за которыми стояли люди. Как правило, это были горожане. Приезжие из деревень выстраивали свои телеги с другой стороны, а кто опоздал, тот шел вторым, а то и третьим рядом. Те, у кого товар был невелик, ходили с деревянными лотками, подвязанными на шее. Некоторые торгаши здесь были завсегдатаями, а остальные приезжали только по надобности или в особые дни, например на ярмарку.

Всякие вещицы и безделушки снова породили новые вопросы, и Емеле несколько раз пришлось остановить Мару.

– У тебя голова лопнет, если запихнешь в нее сразу много знаний, – со всей серьезностью сказал он.

Девочка не на шутку испугалась и наконец-то замолчала, только изредка трогала свою голову, словно хотела проверить, на месте ли она.

– Слышь, малая. Нам же куропаток надо отнести.

– Я отнесу, только не знаю, куда идти, – поникла Мара.

Поручение ей дали, а путь она с прошлой поездки с Некрасом не запомнила, да и изменилось все.

– Тут недалеко, – сказала темноволосая девочка.

Она спешно перешла дорогу, разделяющую площадь. На вид девочка была постарше Мары.

– Дядя Емеля, вы, как всегда, на старом месте, – улыбнулась она, как только подошла поближе.

– Какие вести?

Девочка засмеялась и с интересом посмотрела на Мару, а та смотрела так же на нее.

– Я могу показать дорогу. Я Олена, – представилась она.

– Мара.

– Ну что, потопали?

Емеля спустил им с телеги плетеную корзину, и Мара, не задумываясь, ее схватила. Покраснев и пыхтя, она пошла, согнувшись от тяжести.

– Да что ж ты делаешь? Давай вдвоем. – Олена подлетела и взяла одну из ручек корзины. – Ты же как щепка. Того и гляди сдует ветром.

– Мне не привыкать, да и за корзину уцеплюсь, если что, – продолжала пыжиться Мара.

Но все же помощь от Олены приняла, и, уже весело болтая, они поплелись к поварне. На городской площади, прежде чем свернуть за угол, Мара остановилась и всмотрелась в идола, который ее ранее заинтересовал. Лицо его ей показалось добрым, гусли намекали на веселый нрав. Мару больше напугал помост. Олена заметила, что привлекло ее внимание, и коротко объяснила его предназначение:

– Да, в праздники здесь красиво – ленты на нем вешают разноцветные. А еще, – уже грустно добавила она, – наказывают провинившихся.

– А это как?

Едва Мара произнесла слова, как поняла, что не хочет знать ответа.

– Поркой могут, а то и казнят.

Больше Мара не возвращалась к этой теме и не стала интересоваться, что нужно совершить такое, чтобы заслужить эту незавидную участь.

Олена тем временем уже защебетала о другом, и так они благополучно добрались до двери поварни. Девочки миновали стражу и заглянули внутрь. Такого Мара еще не видела. Кухонная утварь была повсюду: на столе, на полках, тянущихся вдоль стен. Не только деревянная или глиняная, какую она привыкла видеть дома, но и чугунная. Там также стояли расписные чарки, деревянные бочонки, маленькие и большие. О значении другой неведомой ей утвари оставалось только догадываться. Слева от них к стенке дружно жались очаги, в которых жарили мясо, а следом примыкала печка.

От увиденного и от запахов съестного у Мары закружилась голова, а в животе жалобно заурчало. Но никто этого не услышал, внутри бурлила суета. В поварне туда-сюда сновали люди, и все они были при деле: кто-то месил тесто, другой ставил в печь горшок, третий следил за очагом, в котором на вертеле жарился кролик.

– Князь, что же, такой оголодавший? – тихо спросила Мара.

Олена звонко хохотнула, она вовсю веселилась от любознательности и вопросов Мары.

– Да нет же. Там, бывает, ест целое войско, ну или гости. Когда пиршества случаются или празднества, то гуляют не только внутри, но и весь город. Повсюду ряженые ходят, песни поют и танцуют – хороводы, ручейки.

Озадаченный вид Мары еще больше развеселил Олену:

– Никогда на таких не бывала?

Мара уныло покачала головой. Куда ей до пиршеств, ноги бы до лавки доволочь вечером. В деревне тоже бывали гулянья, но Агафья запрещала ей их посещать сначала в силу юного возраста, потом из-за занятости.

– Тебе надо как-нибудь у меня заночевать, сама увидишь. Тут… – Олена осеклась.

– Вам здесь делать нечего. А ну, кыш отсюда!

К ним спешила полноватая женщина в темной поневе, перепачканной мукой, и с угрожающего вида прихватом в руках. Она собралась захлопнуть дверь у них перед носом, но Мара смогла удержать ее своей тоненькой рукой.

– Мы принесли куропаток, – звонким голосом отчеканила она.

Так бывало всякий раз после общения с Емелей – вместо привычного тона она чуть ли не кричала.

Женщина поставила к стенке прихват и поморщилась от голоса Мары, подозрительно на них посмотрела, но потом увидела у их ног корзину, открыла широко дверь и жестом приказала заносить.

– Надо было сразу, а не стоять тут и ворон считать.

Женщина откинула со лба прилипшую седую прядь и ждала, пока девочки внесут корзину, придерживая им дверь.

– Это от Некраса. Мне велено было передать, – прокричала Мара.

Она не была уверена, что в таком шуме ее расслышат. Но женщина кивнула, явно понимая, о ком речь. Она освободила корзину от дичи и вернула ее Маре. Обилие разных ароматов, окутавших поварню, кружило голову еще больше. Желание расспросить о неизвестных блюдах Мара быстро подавила, вспомнив о навете Емели, и лишь сглотнула, а в животе заурчало громче, чем в первый раз.

– Ну, мы пошли, – сказала Олена.

Видимо от кухарки не ускользнуло, что Мара была голодной. Она схватила несколько пирожков с блюда на столе и вручила девочкам со словами:

– Хорошо, что принесли куропаток. В следующий раз пусть Некрас добудет гуся, не тетерева, – она закатила глаза к потолку. – А то княжич только и делает, что их из лесу таскает. Скоро бедная птица сбежит из наших мест, подумав, что он сводит с ней какие-то счеты.

После чего она захлопнула за ними дверь. Довольные собой, что справились с заданием, девочки с набитым ртом продолжали болтать до самой торговой площади. Олена в основном расспрашивала Мару об ее родных и о деревне.

– Тебя нашли в лесу? – не смогла сдержать изумления новоиспеченная подруга и случайно заплевала Мару крошками.

– Ну да, – отряхнулась Мара и заговорщически добавила: – На болотах.

Вернулись они быстро, а вопросы друг к другу не только не закончились, но и утроились. Емеля подсказал Маре, к кому нужно обратиться, чтобы обменять перину и другие изделия на ткань. Пока они отсутствовали, он времени не терял и всех поспрашивал. Олена опять вызвалась в провожатые, и они побрели в самый конец площади. В этот раз нести товар было легко, но неудобно – перина и подушки были слишком объемными, поэтому Мара ничего за ними не видела, и Олена ее вела за локоть. Пока они пробирались сквозь толпу, где сбывали живых коз, птицу и других домашних животных, разговаривать стало неудобно уже из-за шума. Но как только они их миновали, Мара решила, что настал ее черед разузнать о жизни Олены.

– Батя мой лучник, у меня трое братьев, еще младшая сестра есть, – скороговоркой говорила подруга. – Живем в городе. Мне здесь нравится.

– Лучник? В кого стреляет?

– Нет же, кто стреляет – то другие лучники, а мой батька для них луки мастерит, для княжеской дружины, – гордо сказала она. – Лучший умелец, равных ему нет во всем княжестве.

– А ты умеешь стрелять?

Мара почувствовала себя совсем дремучей.

– Вот еще, – засмеялась Олена. – Если я начну стрелять из лука – полгорода разбежится.

– А если я к тебе присоединюсь, то разбежится вторая половина.

Дойдя до нужного прилавка, Олена сообщила ей, что они на месте.

– Давай, – она сама обратилась к мужчине, стоявшему за прилавком. – Меняем все это, – она кивнула на подушки и перину, – на ткань, что для сарафана годится.

Мужчина пристально посмотрел на товар.

– А пух какой?

– Гусиный, – сквозь подушки сказала Мара.

– Белый или серый?

– Белый, – пробурчала Мара, которой уже было неудобно стоять с такой охапкой.

– А не обманешь? Мне дочку замуж скоро выдавать, в приданое такое добро сгодилось бы.

– А давайте вспорем подушку, и сами все увидите, – уже раздраженно сказала Мара.

– Нет, брать не буду, – замешкался торговец. – Вот были бы такие, но только с серым пухом. А за эти мне придется ткани поболее отмерить.

– Я могу его покрасить и…

– Тише, так ты ничего не выменяешь, – шепнула на ухо Маре подруга и уже громче обратилась к мужчине: – Так дочка-то один раз выходит замуж, неужто жалко для нее? А коль не хочешь, мы давеча видали еще прилавок с тканями, а еще был один, кто за медяки все готов взять, так что…

На обмен мужчина решился быстро после ее слов, но вспарывать ничего не стал. Пока он отмерял им ткань, Олена на ухо Маре зашептала:

– Он просто хотел и твое добро заполучить, и ткани поменьше отмерить, считай задаром.

Получив ткань и голубые ленты, как Маре было велено, они вернулись к Емеле. Тот уже избавился от овса, который привез, и поджидал их с пустой телегой.

На прощание Олена обняла Мару:

– Я каждый раз буду прибегать сюда и проверять тебя.

Подруга долго стояла и махала им, пока они на телеге не скрылись из виду.

Мара не могла поверить, что у нее наконец появился кто-то, с кем можно делиться всем и кого можно без стеснения расспросить о совсем другой жизни. Олена говорила что думает, была смелой и веселой. Приятно было осознавать, что есть человек, который считает тебя не чудаковатой, а интересной. Люди в деревне относились к ней хорошо, но с долей снисхождения – уж слишком часто она рассказывала первое время о жизни в лесу. Поэтому из города она возвращалась в приподнятом настроении.

Новый сарафан не помог Боянке заполучить жениха, которого она себе заприметила, тот предпочел с гуляний уйти один. Поэтому Мара стала сбегать в лес при каждой удобной возможности. Нрав «сестрицы» становился изо дня в день несносней. Даже Некрас иногда задерживался допоздна в лесу, лишь бы не быть свидетелем постоянной смены настроения дочери.

Зато Мара с необычайным трепетом ждала следующей поездки в город. Олена не обманула, всякий раз встречала ее на прежнем месте сама или посылала младшую сестру.

Обменивать или торговаться Мара не очень любила и радовалась, когда просто доставляла дичь в поварню, а потом ожидала Емелю. В это время они вдвоем гуляли по городу и обсуждали все на свете. Часто гадали, где теперь живут ведьмы и что они собой представляют, поскольку никогда с ними не встречались.

– Я раньше думала, что я внучка Марфы, – с осторожностью призналась Мара.

На ее признание Олена отреагировала живо и рассмеялась:

– Вот же выдумщица. Я подслушала как-то родителей, они отзывались о ней довольно хорошо, о Марфе. Говорили, что она руками могла излечить кого угодно. Ей только стоило прикоснуться к человеку – и раны будто и не бывало.

– Не, я так не могу, – Мара посмотрела на свои ладони.

– Конечно, не можешь, и это очень хорошо, – с опаской сказала Олена, озираясь по сторонам, – иначе бы тебя, – она перешла на шепот, – давно казнили. Любопытно, почему князь взъелся на ведьм? И ты лучше никому не рассказывай то, что сейчас мне сказала. Иначе бы это означало, что ты дочь Ярославы. Уж поверь, если бы такое было возможно, во что я не верю, то с тобой любезничать бы не стали.

К этой теме они возвращались еще не раз, а также часто строили различные догадки, как Мара могла оказаться в лесу и кто ее родители. Но больше всего Олену веселило, что Мара никогда не видела старшего княжича.

– Оставайся у меня переночевать, лучше в день летнего солнцестояния. В этот день в городе так красиво. Тогда-то я тебе Ивана и покажу.

Как бы ни желала Мара побывать на празднике, Агафья с превеликим удовольствием сообщила ей, что этому не бывать.

Зато как-то раз Мара встретила в городе Прошку, который уже не выглядел доходягой – напротив, возмужал. Она отметила про себя: жизнь в городе пошла ему на пользу. Тот, совсем уже взрослый, беседовал с мужчиной и улыбался. Он тоже ее узнал. Они лишь коротко обмолвились словечком, а после изредка случайно виделись.

Помимо Олены в жизни Мары появилась Забава. Женщина, угостившая их пирожками, оказалась вовсе не злой, просто тот день не задался – именно так она позже скажет Маре. Каждый раз, когда она прощалась с девочкой, вручала ей пирожок, но прежде причитала – как же можно было довести до такого состояния ребенка.

Стало привычным: из деревни в город и обратно, встречи с подругой – этим Мара и жила.

Три года пролетели незаметно и без сильных изменений, только старый Емеля помер. Мара долго грустила по нему и оплакивала. Олена тоже погоревала, но чуть меньше. Кроме нее, похоже, никто по нему так долго не печалился – дети его выросли и покинули родной дом, а сам он давно овдовел. Мара всегда сожалела, что не Емеля нашел ее в лесу. Хотя они жили по соседству, Агафья строго следила, чтобы свободного времени у нее не было, а руки оставались при деле. Они успевали только перекинуться словечком, а позже вместе ездили в город. А теперь попутчика не стало.

– Ишь чего, сама будешь в город ходить, – раздула щеки Агафья на вопрос Мары, как же ей теперь добираться до города. – Мой Некрас и так еле ноги волочит по возвращении домой. Вон, птицы стало мало в лесу, потому и дотемна охотится.

Теперь просыпаться приходилось еще раньше, чтобы пешком дойти с тяжелой корзиной в город. Иногда ей везло, и кто-то из деревенских жителей подбрасывал до места назначения, если было по пути.

Сначала она шла знакомым путем, по выбитой колее от телег. Но как только стало светать, двинулась в лес, недалеко, так, что дорогу было видно в просвет меж деревьев, а затем стала уходить глубже. Каждый раз она протаптывала новые тропки. Ей нравилось идти через лес: когда в летнюю пору уже с утра солнце начинало припекать – можно было спрятаться в тени деревьев. Она порой задавалась вопросом: что ей больше нравится – лесная тишина или городская суета? В лесу появилось любимое место у небольшого ручья, который можно было преодолеть в два счета. Маре не терпелось перейти его и исследовать новые места, но приходилось взывать к собственному благоразумию, чтобы не заблудиться.

У ручейка она нарочно засиживалась. Утолив жажду, скидывала обувь и бултыхала в воде ногами или засыпала прямо под ивой под веселое кваканье лягушек. Лесных зверей она особо не боялась, разве только змей, которых старалась обходить сторонкой. Как-то в чаще ей повстречался волк, но он лишь клацнул зубами и скрылся среди кустов. Олена, услышав эту историю, Маре не поверила:

– Мара, может, это был и не волк вовсе? А ряженый какой? Ты, наверное, притомилась, а волк тебе почудился.

– Ты думаешь, что я волка не признаю? – рассердилась Мара и взяла ковш у городского колодца, чтобы попить студеной воды.

Олена уже ее не слушала, а смотрела в сторону. Она зачем-то подошла к Маре на цыпочках и зашептала, забыв про прежний разговор:

– А теперь тихонько повернись, там княжич стоит.

Мара так резко повернула голову, что в шее послышался хруст. Разминая ее как следует, она присмотрелась: там стояли двое мужчин и вели между собой беседу.

– О-ой! Это тот, что зад себе чешет? – Мара сморщила свой курносый носик.

– Да быть не может, – так же резко Олена повернулась. – Фу, ну и воспитание.

– Ты вроде говорила, что княжич красивый, а этот… У этого и волос-то почти нет.

– А чем он тебе не красавец? И без волос уже не может быть красивым? Эка ты привереда, – сказала Олена, сдерживая смех.

– Ну так бери себе, – серьезно сказала Мара. – Ты уже, как погляжу, о замужестве стала призадумываться. Хотя тебе пятнадцать, еще чуть-чуть – и старуха.

– Не, я тебе уступаю, – возразила, сморщившись, Олена.

Видимо, они так громко говорили, что мужчина обернулся. Поняв, что его застали за неблагопристойным занятием, густо покраснел, что-то шепнул собеседнику и быстро исчез.

Девочки над этим еще долго смеялись.

– Не понимаю, как так вышло, что ты за все время его не видела. Он такой уже взрослый и такой красивый, глаз не оторвать. Уже почти мужчина.

– Жаль, нет платка, у тебя слюна стекает, – Мара засмеялась.

– Ты что же, замуж не хочешь?

– Не хочу, – уже с серьезным видом сказала Мара. – Мне хватает того, что Агафья прямо сейчас не прочь меня с рук сбыть. Не хочу я замуж ни за кого, и за княжича тоже. – Она мечтательно закатила глаза: – Вот жить бы одной.

– И что б ты делала одна? – изумилась Олена.

– Пирожков бы наелась вдоволь.

Обе прыснули от смеха и отправились на торговую площадь. В этот раз Маре повезло – ее взял с собой деревенский знакомый. Теперь, пока он решал свои дела, она просто гуляла, а пустая корзина лежала в телеге.

– Погоди, так есть же и другой княжич – Казимир, – не унималась Олена. – В сравнении с Иваном, конечно… Но все же тоже недурен.

– И его бери себе.

– Взяла бы, но сомневаюсь, что князь позволил бы на мне жениться.

Всю дорогу Олена описывала ей Ивана и как всякие девицы его поджидают и игриво глазки строят. Маре почему-то вспомнилась Боянка, вот уж кто из кожи лез, чтобы хоть какому-нибудь парню понравиться. А для себя решила: глазки пусть другие строят, а ей и так хорошо.

Приближался праздник, и Маре скучать не приходилось, да и не давали. В скором времени намечалось гуляние с кострами и купанием в реке – Боянка к этому событию отнеслась весьма серьезно. Она наконец решила послушать мать и всю свою несносность оставить дома: сроки уже поджимали, а в перестарках ходить она не намеревалась. Куда ж ей было, бедняжке, выплескивать свой характер, как не на Мару. Она дергала ее по поводу и без повода, стоило той только на глаза попасться. Мара старалась как можно быстрее выполнить работу и убегала подальше в лес, где ей требовалось время, чтобы «дивный» голос Боянки перестал звенеть в ушах.

За несколько дней до гуляний «сестрица» стала слишком спокойной. Мара заподозрила неладное, она не раз ловила на себе ее испытующий взгляд. Та собиралась прогуляться по деревне с подружками, что Мара нашла чудным – как у такого человека вообще могут быть друзья? Но, видимо, укрощение Боянки потихоньку дало всходы.

Агафья приказала Маре принести воды, чему она несказанно обрадовалась. Что угодно, лишь бы не сидеть дома с этими двумя ворчуньями.

Возвращаясь с реки, она завидела принарядившуюся Боянку в компании подружек. Та ее тоже увидала, оскалилась в улыбке и нарочито перекинула на спину рыжую косу, в которую вплела знакомую ленту. Мара с грохотом поставила ведра с коромыслом и поспешила их догнать. Она постоянно поскальзывалась – лужи от вчерашнего дождя еще не успели высохнуть, на подоле поневы прилично налипла грязь, летевшая от обуви, но все это казалось сущей ерундой. Единственная дорогая вещь сейчас находилась у Боянки.

– А ну, отдай! – крикнула Мара.

– Чего отдать? – наигранно ответила Боянка и остановилась.

– Боянка, это моя лента. Отдай немедля.

Новые подружки не знали, чью сторону занять, поэтому молча стояли и наблюдали.

– Ты, должно быть, белены объелась или каких-нибудь грибов. Уж не знаю, зачем ты так часто бегаешь в лес. Может, хочешь отыскать родимый дом? Ты, верно, забыла, что мне сама ленту подарила?

– Прошу, отдай, – взмолилась Мара, чуть не плача.

– А то что?

Боянка была довольно рослой и возвышалась над Марой, как башня. Одарив ее очередной фальшивой улыбкой, она развернулась и собралась уйти. Мара долго думать не стала – она догнала Боянку и схватила ее за косу, пытаясь снять ленту. Подруги расступились, а к ним на крики спешили другие девицы вместе с парнями.

– Пусти, дурная! – вскрикнула Боянка и оттолкнула ее. – Смотрите все – она совсем рехнулась! Оставалась бы на болотах, тебя к людям подпускать нельзя.

Мара еле удержалась на ногах. Она смотрела на ту, что годами ее беспричинно обижала, и такая злость внутри вскипела, что руки сами сжались в кулаки. Думая, что победила, Боянка собралась уже уйти, как внезапно на нее что-то налетело. Мара сбила ее с ног. Она забыла, что младше, что ростом уступает и худая, как веточка, она свалила ее в лужу и колотила своими тонкими руками.

Вскоре кто-то решил, что представление всех утомило, Мару обхватили за талию и сняли с Боянки. Последняя взвизгнула от боли и, как только поднялась, попыталась отыграться – лягалась ногами, но ее вовремя схватили за руки и оттащили.

Вид у обеих был удручающий: грязные с головы до ног, они тяжело дышали, только Мара сжимала в руках дорогую ленту и немалый клок рыжих волос. Запыхавшаяся Боянка с нескрываемой злобой смотрела на приемную сестру.

– Ну, ты у меня еще получишь, – пригрозила она.

– Грязная внутри, грязная снаружи. Потому и мужней тебе никогда не бывать! – крикнула Мара и, наконец вырвавшись из рук, побежала в лес.

Солнце уже стало садиться, когда Мара поняла, что пора возвращаться домой. От гнева и обиды ее уже перестало колотить. Не обращая внимания на мокрую землю, она долго сидела под деревом и сжимала в руке ленту. Мара боялась даже представить, что ее ожидает дома, поэтому сначала решила привести себя в порядок у реки, чтобы отсрочить встречу с семейством.

Некрас и Агафья уже легли спать, только Боянка стояла у печи и расчесывала волосы. Она одарила Мару ничего не выражающим взглядом, лишь потрогала красовавшийся под глазом синяк и полезла на печь.

Девочка тихонько подошла к окошку и глянула в зеркальце – у нее не было синяков, только на руке царапины от ногтей. Решив, что ее вид оставляет желать лучшего и купание в реке не особо помогло, она тихонько, чтобы не разбудить домочадцев, умылась в ушате, переоделась в чистое и, голодная, легла спать на лавку.

Ночью Маре снилось что-то знакомое. Мягкие руки надели красивое очелье на голову маленькой девочке. От обладательницы рук приятно пахло – луговыми цветами и земляникой. Вдруг женщина наклонилась и заговорила не своим голосом:

– Держи ее.

Мара проснулась оттого, что Агафья навалилась на нее своим огромным телом и держала за запястья.

– Пусти! – закричала она.

– Что тут такое? – Некрас показался в рубахе, прибежав на шум.

Разлепив глаза, он с ужасом смотрел на происходящее.

Мара почувствовала боль в затылке, ее с силой тянули за волосы. Через мгновение Боянка стояла перед ней с отрезанной косой и вплетенной в нее лентой.

– Иди спать! – прикрикнула Агафья мужу и отпустила девочку.

– Да как же так? – причитал Некрас.

Поджав под себя коленки, Мара не сдержалась и заплакала.

– Отдай обратно.

– Зачем? Выбирай. – Боянка выпутала из волос ленту и держала ее в одной руке, а в другой русую косу. – Что тебе дороже?

Не дождавшись ответа, она открыла печную заслонку.

– Хотя… – Она бросила все в печку.

Мара подбежала и оттолкнула Боянку, прихватом подцепила уже подпаленную ленту, бросила на пол. Косу спасти не удалось, та быстро вспыхнула и уже вовсю горела, испуская искры. Мара затушила руками края ленты и, ни на кого не глядя, поднялась с пола. Она молча вышла из избы, решив, что лучше переночует в пустующем хлеву Емели.

Уснуть долго не удавалось: в хлеву пахло коровьим навозом, от ночной прохлады она постоянно ежилась, а рука сама то и дело тянулась к волосам, но вместо длинной косы нащупывала неровные клочья. Мара сама себя уговаривала, что не беда, волосы еще отрастут, только дело было не в этом. «Уж лучше бы Некрас меня никогда не находил, лучше бы я сгинула на болотах, – думала она. – Может быть, со мной и впрямь что-то не так?» Порядком измученная, она заснула только после того, как твердо решила, что не останется с этими людьми и попросит о временном приюте у Олены. Она была готова выполнить любую черную работу, чтобы отработать свой хлеб и забыть об этом месте.

Под утро Мара почувствовала, что больше не мерзнет. Она открыла глаза и обнаружила на себе старый тулуп. Прежде чем подняться, она подобрала свою ленту и повязала ее, как браслет, на запястье. Отныне она решила с вещицей не расставаться. Мара подняла тулуп и побрела к избе. На крыльце ее уже нетерпеливо поджидала Агафья с корзиной, из которой виднелась общипанная тушка гуся.

– На вот, – сказала она как ни в чем не бывало. – Нужно отнесть к княжескому столу, у них нынче пиршество по случаю намечено. – Смерив девочку оценивающим взглядом, она остановилась на волосах: – Иди переоденься, не пойдешь же ты вот в этом. И по возвращении надобно будет потолковать.

– О чем? – осипшим голосом сказала Мара, в эту ночь она вдоволь наплакалась.

– Как нам с тобою поступить. В соседней деревне знаю человека, который давно тебя заприметил и не прочь жениться, и…

– Жениться? Мне еще рано, – Мару захлестнула волна негодования.

– И не в такие годы замуж выходят. Только бы косу тебе где раздобыть, а то на мальчонку уж больно походишь.

Сил у Мары на споры с Агафьей не осталось, а сообщать о принятом ночью решении не хотелось. Один вопрос только не давал ей покоя:

– За что вы так со мной?

Агафья замешкалась от неожиданности и, как только к ней вернулось самообладание, ответила:

– Думаешь, я такую жизнь себе желала? Я была первой красавицей в деревне, но мой жених в последний момент передумал и сбежал с другой. Меня донимали расспросами, как же так случилось, и все судачили и судачили. Оставаться в родной деревне я не пожелала, родители были готовы сгореть со стыда. Как-то посчастливилось повстречаться с Некрасом. Он, хоть и неказист, мужем оказался хорошим и надежным, – Агафью словно прорвало. – А что касается воспитания, меня так же воспитывали, и ничего, как видишь. В жизни не встречаются медовые реки и кисельные берега. А когда я со своими детьми замучилась справляться, появилась ты.

Тут Мара осознала: Агафья сама не понимала своей беды и едва ли когда-нибудь ее поймет. Вечно у нее будет кто-то виноватый. То, что она сейчас сказала, видно, мучило ее годами, и, без сомнений, сказанным она прежде ни с кем не делилась.

Решив, что в последний раз доставит несчастную птицу в город, Мара направилась в дом. Она переоделась, хотела было тайком прихватить еще одежду, но побоялась, что ее замысел разгадают. Надела на ноги старые поршни, что достались ей от Боянки. Мара считала их более удобными, чем лапти, хотя различались они тем, что поршни были выделаны из кожи. Обмотав тонкие ремни вокруг голени, чтобы обувь не соскальзывала, она вместе с корзиной отправилась знакомой дорожкой в город.

На окраине деревни Мара оглянулась и без сожалений мысленно попрощалась с домом.