Над долиной реки Раум дымили костры – в южной стороне стояло войско Хальвдана Черного. Здесь были дружины хольдов из Вестфольда, Агдира и Гренданда – владений Инглингов, кое-кто из Вингульмёрка, причем не только из той его части, что отошла к Хальвдану после войны с Гандальвом. Но и это не все: были отряды из Рогаланда, лежащего в Западном краю, и из Хрингарики. В любом фюльке найдутся младшие сыновья бондов, кого только военная удача может сделать богатыми; по весне сбиваясь в ватаги, эти люди ищут себе удачливого вождя. Хальвдан Черный, конунг Вестфольда, был моложе многих из них, но его несколько тревожная слава уже разошлась широко и обеспечила ему завидный приток желающих идти в бой под его стягом. Даже то, что ему, по слухам, покровительствует сама Хель, не отталкивало, а привлекало воинов. Когда владычица смерти на вашей стороне, пусть враги боятся.

Шатры конунга и его приближенных стояли в середине стана, над ними вился на высоком шесте его стяг с черным вепрем. Если взойти на пригорок, легко было увидеть и на севере дым костров – там стоял подошедший сегодня днем из Хейдмёрка Сигтрюгг. Завтра ожидалось решающее сражение. Разведчики сообщили, что войска у Сигтрюгга меньше: тот, кому приходится обороняться, кто занимает место дичи, а не ловца, вызывает меньше уважения. В стане Хальвдана царило ожидание близкой победы. Хальвдан велел зарезать столько быков и свиней из добычи, чтобы все наелись до отвала. Хмельного имелось совсем немного – только на жертвы богам перед сражением, но и так все веселились, опытные люди рассказывали о былом, молодые мечтали о будущем.

Близилась середина лета, уже настала пора бесконечного дневного света, что не уходит, даже когда солнце садится. Постепенно шум стих, люди устроились спать – в шатрах, в шалашах, просто на охапках травы. Костры догорели и погасли, среди углей валялись обглоданные кости. Не спали только дозорные вокруг стана. Ингеберт Жар, Фольмар Зима и Эльвир Умный разделили между собой ночь на три стражи, чтобы не упустить внезапное нападение Сигтрюгга, и теперь Ингеберт с тремя хирдманами обходил дозоры. Он видел, как от конунгова шатра прошел куда-то на восток Браги Скальд, с мечом на одном плече и арфой на другом. Можно было бы спросить, кому он собирается играть, когда все спят, но Ингеберт не стал задавать вопросов. Скальд занимает особое место между людьми и богами, а даже перед битвой у него найдутся особые дела.

Дозорные выпустили Браги Скальда из стана – все знали, что это доверенный человек конунга. Браги направился в лес на склонах и какое-то время шел, оглядываясь по сторонам. Остановился, завидев на небольшом пригорке то, что искал – дикую яблоню. Дерево было в самом соку: не молодое, но и не слишком старое, крепкий ствол, на высоте человеческого роста расходящийся на два, над ним раскидистая крона, протянувшая ветви во все стороны. Не так давно яблоня отцвела, и теперь еще среди матовой зеленой листвы виднелись засохшие лепестки.

Браги Скальд подошел ближе, сел на землю, прислонившись спиной к стволу, и снял с плеча арфу. Настроил ее и заиграл, упирая в бедро нижний конец. Потом начал петь.

Браги Скальд пел под яблоней, и пение рождало в ее кроне странный отклик. Листья справа остались зелеными, а слева – потемнели, будто их опалило огнем, и приобрели темно-багряный, черноватый отлив. Справа среди листьев снова показались свежие цветы – белые с розовыми и алыми мазками. Слева яблоня тоже зацвела, но цветами бледными, как лунный цвет, с неприятным синюшным оттенком.

Звучный голос Браги Скальда набирал силу, цветы на ветвях яблони начали мерцать: одни алым отблеском зари, другие – холодноватым лунным светом. Вокруг же самой яблони сгустился мрак: не обычный ночной мрак, которого в эту пору года не бывает даже в полночь, а иной, некая завеса мглы, отделяющая небольшую поляну вокруг яблони от всего внешнего мира. Браги ощущал плотность этой преграды, но его это не пугало. Он ясно чувствовал силу каждого собственного слова, и это рождало в нем двойственное, из двух противоположных частей ощущение: как будто он поет о давно миновавших временах, где все уже случилось и ничего нельзя изменить, и как будто в эти самые мгновения он своим пением творит будущие судьбы тех, о ком поет. И еще он ощущал, как огромна эта сила и как мало́ перед ней его смертное человеческое тело. Ведь так – когда-то давно, прямо сейчас, в грядущем – существуют боги.

Браги Скальд закрыл глаза, глядя прямо в завтрашний день и сплетая из слов ткань грядущих событий. Он знал много похожих сказаний. Достанется ли дева тому, кому суждена изначально, или чужая удача окажется сильнее? Кого светлой деве суждено встретить на пороге чертога после битвы – избранного ею жениха или его соперника?

Браги Скальд умолк, но играть не прекратил. Звон струн летел вверх, в ветви яблони, словно приглашая кого-то другого подхватить и продолжить песнь. Дать ответ…

Браги открыл глаза. Теперь он был здесь не один. Справа под кроной дерева сидела девушка с кудрявыми каштановыми волосами, в легком платье цвета яблоневых лепестков, белых, розовых и алых. А слева, на несколько шагов дальше, растянулась на траве другая – в одежде из лунного света и ночной мглы. Ее лицо было миловидно, но любоваться ею мешала прозрачность кожи, открывающая кости. Прозрачность эта была не сплошной, а волнами перемещалась по телу, из-за чего лицо девушки порой принимало вид голого черепа, а прекрасные руки и ноги делались частями скелета. Обе источали яркую привлекательность, хотя и совсем разную: в мягкой красоте Идунн хотелось раствориться и жить вечно, а влечение к Хель затягивало в холодную бездну, обещало наслаждение потери себя. Браги Скальд уже знал, как опасно видеть их обеих одновременно – тут недолго сойти с ума, и старался смотреть между ними, не сосредоточиваясь ни на одной.

– Как ты хорошо спел! – Девушка в яблоневом платье улыбнулась. – Но каков же будет конец?

Браги Скальд смотрел на нее лишь краем глаза, но и так душу заливал восторг. Как она была хороша – сама воплощенная нежность раннего лета, свежего и теплого. Серовато-зеленые глаза блестят, как роса на листве, волосы мягкого теплого оттенка манят к ним прикоснуться, на нежной коже золотятся веснушки, а при виде ее розовых щек и алых губ делается ясно, чья сила согревает все на свете цветущие яблони.

Лунная девушка рассмеялась и села, обхватив руками колени.

– Теперь он мой, этот дерзкий юнец! – В ее обольстительно-хрипловатом голосе прозвучало торжество. – Я посажу на цепь моего нового пса и буду выпускать на дикую охоту зимней ночью.

– Но зачем тебе вмешиваться в спор норн? – ответила ей Идунн. – Неужели трудно немного подождать? Ты, кажется, и так не скучаешь в долгом ожидании гостей.

Хель подняла голову и посмотрела в крону дерева. За это время среди цветов на обеих ее половинах проглянули яблоки. Со стороны Хель их было так много, что они едва не вытеснили саму листву: лунно-белые, с полупрозрачной кожицей, полные синеватого сока. Со стороны Идунн появилось только одно яблоко: золотисто-багряное, как заходящее солнце.

– Вот их у меня сколько! – Хель подняла бледную руку, от плеча до локтя казавшуюся рукой скелета. – Мне придется все их раздать завтра, чтобы они дали место новым. А вон то яблочко, – ее рука стала рукой скелета от локтя до кисти, – я вручу самому Хальвдану конунгу. Эта песнь о борьбе за невесту уже достаточно прославила его. Невеста бежала из дома, чтобы он ее там не нашел, но влетела прямо ему в объятия. Соперники оказали ему услугу, привезя прекрасную Рагнхильд из далекого Согна прямо сюда, к нему. Но его протянутые руки схватили пустоту. Она не достанется ему.

– Нет, достанется! – возразила Идунн. – Я хочу, чтобы невесту получил юный герой, чтобы слава его возрастала еще долгие годы.

– Но у тебя только одно яблоко! – усмехнулась Хель. – И на него всегда столько охотников. Владыка Ограды Асов не позволит отдать его мальчишке.

– Я – хозяйка моих яблок. Отдам, кому захочу.

– Ты не можешь спорить с Одином. – Хель многозначительно прикрыла глаза. – Не так уж этот мальчишка дорог тебе, чтобы ради него ты рисковала потерять… А впрочем, зачем нам ссориться – мы же сестры! – Хель лениво-ласково улыбнулась Идунн. – Давай разыграем его судьбу.

Она протянула руку к яблоне, и та, с ее лунной стороны, протянула ветки к ней. Не вставая с травы, Хель отломила длинную ветку – и та в ее руках превратилась в стрелу с черным древком и блестящим серебряным наконечником. По наконечнику пробегали волны темного света, словно выражая нетерпение вонзиться в чью-то грудь, клюнуть в сердце.

– На кого укажет – на тебя или на меня, – той и решать, чем кончится песня.

Хель положила стрелу на землю и крутанула. Та завертелась так быстро, что движение ее слилось в сплошное блестящее колесо. Потом вращение стало замедляться… еще медленнее… Вот она уже почти остановилась, почти указала острием на Хель… как вдруг Идунн прыгнула к стреле и наступила на нее, заставив остановиться.

Стрела обернулась черной змеей и задергалась, вскидывая серебряную голову, но Идунн давила, не отпуская. Змея смирилась и снова стала стрелой. Идунн подняла ее и приложила к груди.

– Так нечестно! – Хель вскочила и подалась к ней.

– Как будто ты всегда поступаешь честно! Как будто ты не хватаешь без разбора молодых и старых, благородных и подлых, всеми любимых, всеми ненавидимых и просто никому не нужных! Как будто ты хоть немножко думаешь, кого глотаешь!

Хель помедлила и усмехнулась.

– Ты думаешь, что если ты такая красивая и тебя все любят, то тебе все позволено! Так и что же! Я потому и терплю твои шутки, что знаю: рано или поздно все твои яблони завянут, все твои плоды сгниют. Любой человек в твоей власти лишь на время, короткое или долгое. Даже если кто протянет девяносто лет, тебе все равно придется его выпустить из рук. Он перейдет в мои руки и останется со мной навсегда.

Она перевела свои лунные глаза на молчащего Браги Скальда, и он ясно ощутил, как холодные лучи пронзают его насквозь и выстуживают каждую косточку. И душу до самого дна: как бы ни любил он сестру жизни, и ему не избежать перейти во власть сестры смерти.

– Жизнь смертного помещается в один твой вздох. И даже если ты дала себе труд разглядеть одного комарика из пищащей стаи, как бы ты ни старалась, ты не сможешь сохранить его дольше, чем на один вздох. Ну, мне пора.

Хель поднялась с травы и обратилась в облачко сизого тумана.

– А не то мои гости без меня заскучают, – донесся из облачка игривый голос.

И оно растаяло. Тут же темные листья на левой половине яблони стали сворачиваться, чахнуть и падать черным прахом на траву, лунные яблоки – съеживаться и срываться с ветки, ударяясь о каменистую землю и разбрызгивая черный, как свернувшаяся кровь, сок.

Идунн скользнула к стволу и села рядом с Браги Скальдом. Положила стрелу ему на колени. Браги повернулся и с трепетом посмотрел ей в глаза. В этих серовато-зеленых глазах сияла сама жизнь, она и подавляла своей силой, и восхищала. Она наполняла теплом, изгоняя смертный холод. Бывают такие мгновения: когда глаза Идунн улыбаются тебе, кажется, что будешь жить вечно, что дряхлость, грусть и гибель не найдут к тебе дороги.

Как он хотел бы забыть встречу с Лунной Сестрой! Но возразить нечего: Хель права. Как бы человек ни любил жизнь, как бы жизнь ни любила его – она вместе лишь на время. На двадцать лет или на девяносто. Переход в смерть неизбежен, и это – навсегда. Фрейя вращает свое ожерелье, дисы вылавливают из источника души тех, кому пора возродиться среди потомков, но память о прежней жизни остается в источнике, и новому человеку туда не заглянуть.

– Не грусти. – Идунн ласково коснулась мягкой душистой ладонью щеки Браги. – Я хочу, чтобы у этой песни был красивый конец.

– Ты снова подарила моему юному другу жизнь.

– Сколько человеку жить – это в воле норн. – Идунн покачала головой. – Люди часто бранят меня за свои несчастья, путая жизнь с судьбой.

– Ты всегда прекрасна. Во всем, где есть хоть капля жизни, есть и красота. В любом ростке под камнем. А вот пряхи судьбы могут быть уродливы. За Хальвдана схватились две такие. Моя сестра хочет ему помочь, но у нее есть опасная соперница, желающая его погубить.

– По человеческим меркам юный Хальвдан проживет не так уж долго, – вздохнула Идунн. – Дать ему лишнего яблока мне не позволят. Но ты сделаешь то, чего не могу я, – подаришь ему бессмертие. В сказаниях он переживет, быть может, даже и нас в Ограде Асов.

– Ты так добра.

– Я хочу быть справедливой. Если бы мать позволила каждой из нас выращивать одинаковое количество яблок, то всякий, кого дисы привели в земной мир, мог бы получать от меня по яблоку и жить какой-то долгий, для всех одинаковый срок, а потом взять яблоко Хель и умереть. Провести в Хельхейме ровно такой же срок, как здесь в Мидгарде, потом снова получить мое яблоко – и вернуться. Это было бы справедливо – и для нас, и для людей. Но моих яблок очень мало, а ее – очень много. Моих яблок хватает только для асов, а яблоко Хель рано или поздно получит каждый из людей и богов. Изменить этого я не могу, но могу постараться, чтобы она не срывала всякий яркий цветок, едва лишь он расцветет. Верх все равно останется за ней, в этом она права. Но было бы несправедливо, если бы она получала свое слишком быстро, не делясь ни с кем. Тогда вся жизнь рода человеческого стала бы совсем бессмысленной.

Браги Скальд вспомнил, как о том же беседовал с Владыкой Ратей в заснеженной долине среди диких гор.

– Юный Хальвдан будет желанным гостем и в Валгалле, и в Хельхейме.

– Но я бы хотела, чтобы сначала он стал желанным гостем у своей невесты. Мне было бы приятно увидеть, как его род продолжится. И пока этого не случилось, я постараюсь не подпустить к нему мою сестру.

Идунн встала с травы и расправила платье; белые, розовые и алые лепестки разлетелись по траве вокруг. Несколько упали на голову Браги, один прилип к бороде. Браги тоже встал, оставив арфу и стрелу лежать на траве. Они с Идунн были точь-в-точь одного роста – так казалось, но на самом деле рост человека и богини Асгарда несоизмерим. Идунн из любезности притворялась такой же, как Браги. Она нежно улыбалась, но Браги не мог забыть правдивых и горьких слов Хель: вся жизнь смертного умещается в один вздох богини. Немыслимое чудо уже то, что она разглядела его среди множества смертных. Двадцать земных лет назад Идунн тронуло отчаянное нежелание молодого парня умирать, ничего не успев сделать в жизни, но разве он был один такой?

Однако есть и кое-что еще. Богиня обладает властью над временем. Она может не только войти в любой миг жизни смертного, но и остаться в нем, сколько пожелает. Чтобы поделиться со смертным своей силой, богине жизни не обязательно угощать его яблоками. Когда Идунн, положив белые руки на плечи Браги Скальда, нежно поцеловала его, он утратил чувство времени. На него пролилось ощущение блаженства, доступное самим богам, и унесло в вечность.