Харальд конунг, хохоча, подошел к Хельсингу. Тот уже встал и тоже отряхивался. Харальд принялся хлопать его по плечам и даже обнял, благодаря за редкостную потеху. Толпа окружила йотуна, снявшего личину и утиравшего пот с лица поднятой кудельной бородой.

Наконец Харальд, обняв за плечо, повел Хельсинга вверх по тропе в медовый зал, а Фрейру и Герд пришлось идти сзади. По обычаю, этим двоим отводились места в середине стола, словно жениху с невестой. Хельсинг думал, что его посадят в дальний конец, но Харальд сам провел его туда же, сделал знак Рагнхильд, и она указала Хельсингу на место с другой стороны от себя. Судя по взглядам собравшихся, это было нечто новое – обычно «Старый Гюмир» после проигрыша с позором убирался прочь, снятой бородой утирая разбитый нос. Но ни разу еще на памяти Согне-фьорда ни один Гюмир не ухитрялся проиграть схватку так победоносно.

Внесли большие котлы с кониной, медовый зал наполнился густым духом вареного мяса. Харальд вылил мед из рога к подножию идолов, Рагнхильд поднесла каждому из богов по лучшему куску на серебряном блюде. Потом стали раздавать людям: жертвенное мясо посвящают божествам, а потом раздают уже от их имени, приобщая смертных к удаче бессмертных. Хельсингу достался один из первых кусков – сразу после Харальда и Ульва. На этом пиру, изображая невесту, Рагнхильд сама не хлопотала, но какие-то женщины усердно подливали Хельсингу, едва он успевал допить свою чашу. Как он скоро заметил, Ульв мало занимал дочь конунга: она уделяла ему внимание только по обычаю. Зато на Хельсинга, сидевшего от нее с другой стороны, Светоносная Герд Согне-фьорда посматривала с искренним любопытством. Выспрашивала, как в Восточном краю справляют Сигрблот, приходилось ли ему раньше быть Фрейром или Гюмиром?

Когда мясо было роздано и кубки налиты снова, посреди палаты уселся конунгов скальд с арфой на коленях и запел про сватовство Фрейра. Эту песнь Хельсинг, конечно, знал с детства, но сейчас слушал с новым чувством. Вот не думал, что когда-нибудь окажется на месте Скирнира, друга Фрейра, которого тот отправил в Йотунхейм приглашать Герд на свидание.

То и дело Хельсинг боковым зрением ловил на себе взгляд Рагнхильд. Что если она догадывается, зачем он приехал? И не пора ли уже понемногу приступать к делу?

– Мне жаль, что ради чести Фрейра ты уступил победу, – вдруг шепнула ему Рагнхильд. – Но не сомневайся, все поняли, кто выиграл на самом деле.

– Ради чести Фрейра и счастья Герд можно и уступить такую малость, – шепнул в ответ Хельсинг. Певец был достаточно далеко от них, чтобы они ему не мешали, но заглушал их тихий разговор для остальных. – Мне, я надеюсь, боги пошлют еще немало побед над противниками поважнее.

– Мой отец видит, что ты заслужил награду, поэтому и посадил тебя на это место. Обычно у нас Старый Гюмир изгоняется прочь.

– Не хотел бы я быть изгнанным прочь, еще не приступив к делу.

– К делу? Какому?

Серые глаза Рагнхильд широко раскрылись, но удивление ее было наигранным. Вежливость требует от гостя сказать, что его привели сюда слухи о несравненных достоинствах конунговой дочери, но Рагнхильд едва ли сомневалась, зачем здесь неженатый сын другого конунга. У Хельсинга оборвалось сердце: теперь и Рагнхильд приглашала его высказаться прямо. Если она сама заговорила о награде… значит, она готова не только выслушать предложение, но, скорее всего, и принять его!

Мысленно Хельсинг зарычал от досады. Данная Сигтрюггу клятва обрекла на разочарование и его самого, а возможно, и Рагнхильд с Харальдом. Но взятое на себя дело нужно выполнить. Нельзя же посидеть и молча уехать, выставя себя дураком и перед Харальдом, и перед Сигтрюггом!

– Награда мне нужна вот какая, – зашептал Хельсинг, чуть ближе склонившись к Рагнхильд, – благосклонно выслушай меня и прими мою речь к сердцу.

– Я слушаю! – Рагнхильд кивнула с сосредоточенным видом.

– Я приехал сюда по просьбе моего друга – Сигтрюгга сына Эйстейна, конунга Хейдмерка и Раумарики…

– Ах! – Едва он произнес это имя, как Рагнхильд вздрогнула и напряженно уставилась на его лицо. – Как ты сказал?

– Сигтрюгг, младший сын Эйстейна Могущественного, попросил меня поехать и рассказать тебе о нем. Он – человек достойного рода, что правит в Хейдмёрке и Раумарики. Сейчас они делят власть с братом, но ничто не мешает ему исполнить волю твоего отца и приехать жить в Согн. Если осуществится его горячее желание и ты станешь его женой. Не сомневайся, он во всем тебя достоин. Он немного старше меня, но еще молод и… ну, хорош собой. – Хельсингу было неловко хвалить красоту другого мужчины, но королева Оддвёр заверила его, что невесте обязательно нужно об этом услышать. – Он отважен и удачлив в бою. Он и его отец завоевали Раумарики. Эйстейн Могущественный умер от ран, сын достойно его заменил. Он намерен бросить вызов этому беглецу из Хельхейма – Хальвдану Черному, а для этого требуется немалая отвага и удача. Сигтрюгг просит тебя быть его королевой. Я прошу тебя как следует подумать, прежде чем дать ответ. Если ты согласна, я поговорю с Харальдом конунгом.

– Пока ведь ты ничего не говорил ему? Моему отцу?

Хельсинг заметил, что Рагнхильд дрожит и на лице ее отражается смятение.

– Ты первая, кому я говорю всю правду.

– И правильно. Отцу не понравится, что он не приехал сам, да и наши люди…

Рагнхильд бросила беглый взгляд в сторону «морских конунгов». Посмотрев туда же, Хельсинг обнаружил, что Биртинг Зима и Хроккель Ураган уже заметили, что они с девушкой погружены в важную беседу, и пристально за ними наблюдают, стараясь угадать ее содержание. Не так уж много дел, о которых можно серьезно беседовать с девушкой, и их подозрительные глаза говорят, что они недалеки от истины.

– Мы должны хранить это в тайне! – шепнула Рагнхильд. – Пока больше ничего не говори мне. Отвернись.

И сама отвернулась, чтобы обратится к Ульву, совсем ею забытому.

Хельсинг заговорил с соседом с другой стороны – это был все тот же хольд, что рассказывал ему про старого Сокни. Тот бы не прочь приняться за прежнее, но Хельсинг почти его не слышал. Он так и не понял, как встретила Рагнхильд это странное сватовство. Что означает ее стремление сохранить все в тайне? Согласие или отказ?

А Рагнхильд была так потрясена этой недолгой беседой, что едва владела собой; даже Ульв, кажется, понял, что она разговаривает с ним, думая о другом, и через голову девушки метнул несколько злобных взглядов на невозмутимого Хельсинга.

Сигтрюгг сын Эйстейна! Конунг Хейдмёрка! Вот о ком говорила белая диса по имени Сванлида в ту ночь, когда Рагнхильд положила под подушку пурпурный цветок сон-травы – вестник ее судьбы. Рагнхильд бросило в жар, в груди словно забил, заиграл прозрачными струями родник. Через пурпурный цветок Фрейя послала ей весть о скором свершении судьбы, и вот все исполнилось! В мыслях Рагнхильд рисовался неясный, но прекрасный и привлекательный образ. Сигтрюгг конунг – вот настоящий жених для нее. Едва она уразумела, о чем вполголоса толкует ей Хельсинг, как что-то в сердце сказало: да! Да, это моя судьба! То, что Сигтрюгг не приехал сам, Рагнхильд не смутило: конунги часто посылают со сватовством других людей. Ведь чтобы оценить человека – его род, его славу, – необязательно его видеть. Желание принять сватовство овладело Рагнхильд сразу. Она вспомнила пурпурный цветок, потом коснулась пояса из пурпурного шелк, с золотым шитьем на концах. Сама Фрейя прислала ей свадебный подарок, который устранит все преграды и приведет куда нужно!

Чем больше Рагнхильд привыкала к этой мысли, тем прочнее ее душой овладевала радость. Она разрумянилась, ее глаза заблестели; издали глядя, можно было подумать, что ей так нравится общество и беседа Ульва Синеглазого, но сам Ульв пребывал в растерянности: он-то видел, что Рагнхильд улыбается не ему, а своим мыслям, улетевшим куда-то очень далеко.

Но что ей теперь делать? Объявить отцу? Удастся ли его убедить, что у норн уже все решено? Рагнхильд пока не могла объяснить Хельсингу, какие драконы залегают на их с Сигтрюггом тропе к счастью, хотя, похоже, он и сам кое о чем догадывается.

Скальд тем временем добрался до конца длинного сказания о сватовстве Фрейра, и тот получил желанный ответ:

И хотя Рагнхильд знала, что Фрейра ждет успех, – как и каждое лето, с тех пор как стоит мир, – эти слова показались ей еще одним знаком судьбы. Не для того ведь она каждый Сигрблот садится на место Герд, чтобы так и не дождаться своего Фрейра?

Пир закончился, на другое утро под присмотром Рагнхильд медовый зал бы прибран, вычищен и заперт до следующего большого праздника – Середины Лета. Оправившись от похмелья, «морские конунги» взошли на свои корабли и тронулись к устью фьорда, а дальше – к берегам Фризии, Дании, Британии, Ирландии… Прощаясь с Харальдом, они с подозрением посматривали на Хельсинга, а тот встречал их взгляды с каменным лицом, невозмутимо сложив руки на груди. Он – сын конунга и потомок Трюма Старого, а они кто? Безродные бродяги, во всем зависящие от судьбы и удачи. У него же удача не простая, а королевская. Ну и кто выиграет?

После Сигрблота Хельсинг провел у Харальда конунга еще дней пять и не потерял времени даром. Харальд принимал гостя радушно, утром приглашал на охоту, вечерами играл с ним в тавлеи, но больше не пытался вызнать, зачем тот приехал. Его небрежный вид говорил: приехал – живи, коли нравится, а чего надо – захочешь, сам скажешь. Харальду от него не было нужно ничего, но, пожалуй, Хельсинг ему нравился, и битва в шкуре Старого Гюмира особенно расположило к нему. Кажется, в Хельсинге конунг Согна готов был увидеть своего преемника, который сумеет держать в узде Ильфуса Бересту, Кари Разноглазого и их соратников. Но Хельсинг и не заикался об этом, а с Рагнхильд обращался почтительно, как с хозяйкой дома, но не набивался ей в собеседники.

Бывало так, что Дагрун, подавая вечером еду и наливая пива, задерживалась возле Хельсинга, даже присаживалась рядом поболтать. Она-то и рассказала, как непросто будет Герд Согне-фьорда добраться до заветной рощи для свидания с Сигтрюггом.

– Наш конунг давно говорит, что выдаст Рагнхильд только за того, кто будет равен ей родом, силен и отважен, сумеет внушить страх «морским конунгам», но еще согласится жить здесь, не увозя ее никуда, – тайком шептала Дагрун во внимательно склоненное к ней ухо гостя. – Он хочет увидеть, как подрастет его внук, и внуку оставить престол после себя, минуя зятя. Но, я тебе скажу, он вовсе не хочет выдавать ее замуж. Все-таки муж будет ею распоряжаться – захочет, и увезет, а если конунг лишит ее наследства, так ему же и хуже.

– А почему он больше не женился? – Хельсинг украдкой взглянул на Харальда, который, несмотря на поседевшую бороду, был еще мужчина хоть куда. – Он ведь давно овдовел. Мог бы уже новых сыновей на коленях держать.

– Он боится, что те же дверги перебьют и новых детей, раз только у Рагнхильд оказались такие бдительные дисы. Она ведет весь дом, делает все, что должна делать королева, ее все почитают, но с дочерью же конунгу легче справиться, она во всем его слушается. А будет ли слушаться жена – это как повезет. Он не хочет себе беспокойства, привык все делать по-своему.

– Но что же он – до самой смерти намерен держать ее при себе?

– Почему же не держать, пока все идет хорошо?

– А если удар дверга внезапно свалит его с ног – где будет его дочь и его владения?

Хельсинг бросил на Харальда хмурый взгляд, вообразив, как знакомые ему «морские конунги» рвут друг у друга из рук несчастную Рагнхильд, пока не разорвут на пять кусков.

Дагрун только вздохнула и развела руками. Даже умные люди предпочитают не заглядывать в будущее и избегают перемен, пока в настоящем их все устраивает. Как будто нить на прялке норн можно остановить, просто закрыв глаза.

– Мы еще не видели такого жениха, чтобы он понравился конунгу и сам принял все условия, – добавил Дагрун, умолчав, что уже десять лет они с Рагнхильд высматривали этого героя в снах над первым цветком из следа Фрейи, но увидели только этой весной. – Ты ему, сдается мне, понравился. Если бы ты посватался за себя, он был согласился. Но за Сигтрюгга конунга, который здесь и не показывался, вслепую конунг ее не отдаст и не отпустит. Это так же верно, как то, что вон там сидит старый Сокни! – Дагрун ткнула рукой в стену в стороне горы.

Когда Хельсинг однажды вечером сказал, что просит позволения отправиться восвояси, Харальд выразительно приподнял свои мохнатые светлые брови, похожие на двух зверьков-ласок: дескать, так и уедешь, ничего не сказав? Его выразительному удивлению Хельсинг противопоставил такое же выразительное каменное молчание, и на этом их беседа завершилась. Харальд велел выдать гостю припасов на обратную дорогу и передал поклон его родителям.

После отъезда гостя Рагнхильд жила как обычно, даже не упоминая о Хельсинге. Дней через пять она сказала отцу, что хочет навестить свою прежнюю воспитательницу. Такие поездки случались три-четыре раза в год, и Харальд, как обычно, послал с Рагнхильд и Дагрун четверых хирдманов, чтобы доставили до места. Дагвальд Тихий, отец Дагрун, жил на пару дней пути ближе к морю, неподалеку от устья Согне-фьорда. Проводив девушек, хирдманы вернулись домой и доложили конунгу, что все благополучно. Девушки должны были пробыть у Дагвальда почти до Середины Лета, полтора месяца.

Но в этот раз все пошло не как всегда. Еще через четыре дня прискакал подросток и с великим испугом передал весть, что Рагнхильд и Дагрун исчезли из дома воспитателя, не оставив следов, и Дагвальд с женой понятия не имеют, куда они могли подеваться.

Харальд конунг пришел в бешенство, но на кого его направить, не знал. Его дочь похищена, это ясно, но кто виновник? Хельсинг из Вингульмёрка, кто-то из «морских конунгов», тролль из горы? Без колдовства, способного взять след, он даже не знал, в какую сторону посылать погоню.

Но не было рядом столь искусного колдуна, способного открыть, что истинный виновник похищения даже не показывался в Согне-фьорде. Что всему виной таинственная гостья, сумевшая пробраться в сны Рагнхильд и опутать ее чарами, наложенными на пояс пурпурного шелка…