В тишине наступавшего воскресного вечера Ричарди наблюдал за убийцей Адрианы Муссо ди Кампарино.

Комиссар смотрел, как этот человек лениво двигается на жаре, выполняя мелкие работы. Когда далекий гром дал знать, что погода, наконец, скоро переменится, он взглянул на небо, вздохнул и снова начал срезать сухие листья с растений.

У Ричарди больше не кружилась голова. За время пути сюда из Санта-Лючии его ум очистился от всего лишнего, и произошло обычное чудо: с новым ключом для расшифровки все куски мозаики встали на свои места. Каждая ее часть теперь была в гармонии с остальными, и из них, наконец, сложилась картина, которая выглядела правдоподобно со всех точек зрения. Комиссар в каком-то смысле даже простил себя за то, что копал лишь на поверхности и работал невнимательно. Ведь в глубине сознания он продолжал думать об этом преступлении и расследовать его. На самом деле он не прекратил расследование, потому что в действительности никогда не был полностью уверен, что дело обстояло так, как полагали все.

На полпути он уже восстановил в уме всю последовательность событий. Теперь ему нужно было узнать остальное — мотивы преступления, его причину. Начертить карту страстей и чувств, которые кружили около трупа герцогини.

Он подошел к убийце, и тот его увидел. Похоже, он не удивился и не думал о бегстве или о каком-то легкомысленном поступке. Комиссар поздоровался с ним, кивнув, и сел на мраморную скамью. Джузеппе Шарра, привратник особняка Кампарино, снял с головы слишком широкую шляпу и рухнул на скамью рядом с ним.

Какое-то время они сидели молча. Где-то неподалеку щеглы в чьем-то окне пели песню умирающему лету. Прервать молчание следовало комиссару, и он заговорил:

— Когда жена Капече призналась, я поверил ей. Мы все ей поверили, и были правы, потому что она говорила правду. Но кое-что не сочеталось ни с ее рассказом, ни с некоторыми нашими находками. Однако она призналась. Муссо был в другом месте, журналист и новый любовник были бы замечены. А значит, для всех это сделала жена Капече, и на этом конец. Но это не так.

Шарра смотрел перед собой, опустив голову, словно его огромный нос стал слишком тяжелым.

— На теле герцогини были следы — сломанные ребра, поломанные ногти, — продолжал Ричарди. — И подушка — на ее лице лежала подушка. Герцогиня умирала. Она хрипела в агонии, а не храпела, когда жена Капече в нее выстрелила.

Привратник провел рукой по глазам. Его ладонь дрожала. Ричарди, не глядя на него, продолжал говорить холодно и бесстрастно:

— Она умирала потому, что была задушена. Выстрел из пистолета в лоб отвлек нас и не дал понять, что на самом деле судьба герцогини уже была решена. Но тогда кто ее убил?

Он повернулся и посмотрел на Шарру. Тот закрыл глаза ладонью и, казалось, даже не дышал.

— Мы могли это понять. Я мог это понять. У нас в руках были все части картины. Сила убийцы — сила отчаяния. Это была не ярость и не бешенство. Он не колебался и не отступал. Ему было страшно, и он боролся за жизнь. Он боролся и победил, этот убийца. Этторе нанес только одно повреждение — сорвал кольцо своей матери с мертвой руки и оцарапал палец. А выстрел жены Капече был не насилием и не яростью, а только безумием. Она хотела наказать виновную. Адриане нанесли три повреждения, независимые одно от другого. Это сбило меня с пути и заставило ошибиться. Я не понял, что разгадка была простой: три насилия, три виновника.

Шарра медленно качал головой из стороны в сторону, словно баюкая себя. Ричарди продолжал говорить вполголоса:

— Два следа я не понял, два следа не хотел видеть. На ковре был отпечаток половины ботинка. Странный, едва заметный след. Немного сырого перегноя, а дождя нет уже два месяца. Откуда взялась эта грязь?

Шарра отнял руку от глаз и впервые посмотрел комиссару в лицо. Его странные глаза, далеко отстоявшие от носа, были влажными как у молодого оленя. Он промолчал.

— Потом ты мне сказал, что поливал гортензии поздно вечером, хотя сын герцога делал тебе за это замечание. Вода и перегной. След был твой. И был еще один элемент картины, который я, болван, не увидел сразу — цепочка. Замок был закрыт, его открывала герцогиня, когда возвращалась. Но на этот раз она вернулась раньше времени, потому что поссорилась с Капече, и обнаружила, что цепочка открыта, хотя ключи были у нее. Почему открыта? Очень просто: в цепочке не было одного кольца.

Ричарди ясно услышал в своем уме последний призыв мертвой души Адрианы: «Кольцо, кольцо, ты снял кольцо, у меня не хватает кольца».

Он, дурак, пытался угадать, говорила она про кольцо Капече или про кольцо матери Этторе. А на самом деле это было просто разомкнутое кольцо в цепочке, запиравшей калитку. Кольцо, которое Шарра вынимал из цепочки, чтобы заходить в хозяйскую часть особняка, когда герцогини не было дома, а экономка уже ушла к себе спать. Чтобы извлечь истину из подсознания, понадобился дон Пьерино и его слова о протянутой между Богом и человеком цепи, которую разрывает грех.

Маленький привратник медленно опустил руку в карман, вынул оттуда какой-то предмет и отдал его Ричарди. Отполированное металлическое кольцо, разомкнутое посередине. Оно было не из железа, а из крашеного мягкого металла, возможно, из свинца. Это был пропуск Шарры в покои герцогов ди Кампарино.

На двор особняка опускался вечер, удлинявший тени и стиравший краски. Шарра наконец нарушил молчание. Он заговорил шепотом; в таком виде надтреснутый тон его голоса выражал волнение, а не вызывал смех.

— Мое место, где оно? Вы это знаете, комиссар? Вы можете мне это сказать? Все мне говорят: будь на своем месте, иди на свое место. А где мое настоящее место, этого никто не знает. Даже я сам не знаю, где мое место.

Щегол вдруг замолчал, а потом снова запел во весь голос. Шарра тоже заговорил снова:

— Я из Поццуоли. В моем краю, у кого нет лодки, чтобы ловить рыбу, тот не может делать ничего. Я познакомился со своей женой, когда был еще мальчишкой. Мы простые люди, и мечты у нас простые, не как у моих здешних хозяев, у которых тысяча вещей в уме. Мы хотели иметь крышу над головой и еду для себя и наших детей. И хотели честно работать. Там, у нас, у кого нет лодки, тот, если хочет есть, может сделать только одно — спуститься вниз к этим людям. А я не хотел туда идти. Тогда мы уложили наши вещи на телегу и приехали в Неаполь, в большой город.

Ричарди знал по своему опыту, что каждый убийца ищет такую минуту, как эта. Каждый из них хочет выговориться, чтобы освободиться, чтобы его поняли. Потому что тот, кто слушает, соглашается с его доводами. И знаешь, бедный Шарра, все обстоит именно так, как ты говоришь: ты жертва, а не виновник преступления. Обычная история.

— А здесь, комиссар, тот же жуткий голод. Мы спали под телегой по очереди, потому что иначе крысы отъедали у детей носы и уши. Поверьте мне, я видел такие случаи. А когда не было крыс, появлялись люди еще бедней нас, которые хотели стащить наши бедные пожитки. А потом, однажды утром, я пришел на эту самую площадь попросить милости у Мадонны в здешней церкви и увидел синьору Кончетту, экономку. Она разговаривала с какой-то лавочницей и жаловалась, что ей никак не удается нанять привратника и служанку, а ей уже не под силу делать все самой.

Глаза Шарры заблестели при воспоминании о том, как он получил милость от Бога еще до того, как попросил о ней.

— Я каждый день благодарил за это Бога и благодарю сейчас. Я нашел себе место. Это было мое место. Мои дети могли расти под крышей и имели еду. Вы не представляете, как мы были голодны и что для нас значило есть два раза в день. Мои дети забыли про голод, младшая дочка вообще никогда его не знала. Но мы с женой — мы о нем не забыли, комиссар. Мы до сих пор просыпаемся по ночам от страха, если видим во сне голод, ночи под телегой и дождь, который залетает под нее со всех сторон, и слышим стук зубов. Мы видели смерть лицом к лицу, комиссар.

Смерть лицом к лицу. И он говорит это именно ему, подумал Ричарди. Герцогиня, которая умерла, смотрела ему в лицо. Кто знает, сколько лет она еще могла бы прожить.

— Я не могу вынести, чтобы мои дети были голодны или даже чтобы им не очень хотелось есть. Если мои дети просят у меня поесть, я им даю. Я отец, это мой долг. А они сейчас всегда голодные, всегда, комиссар, может быть, потому, что не имели ничего, когда были маленькие. С той минуты, как проснутся, и до вечера они все время едят. Они не жадные, они просто голодные.

Ричарди вспомнил, как двое детей Шарры ссорились из-за хлеба и сыра утром после смерти герцогини.

— Вы не можете знать, что лежит в кладовой этого дома. Никто не ест то, что в ней хранят, — кто идет в одно место, кто в другое, а герцог, бедняга, питается одними легкими супчиками да бульонами. А из их поместья привозят любую еду, какая есть на свете, целые горы пищи. И у них все это пропадает: еда портится, и ее выбрасывают. Сердце разрывается, когда видишь, что выбрасывают отсюда каждую неделю — мясо, макароны, фрукты. А на улицах дети умирают от голода. Это несправедливо, но это так: каждому свое место. А где место для каждого? Вы можете мне это сказать, комиссар?

— Рассказывай дальше, — сказал Ричарди. — Расскажи мне про тот вечер.

Теперь Шарра провел по лицу уже обеими дрожащими ладонями. Снова раздался гром, на этот раз ближе.

— Синьора Кончетта, когда уходит спать, закрывает цепочку у калитки на замок. Она сразу же засыпает, спит крепко и до утра не просыпается. Очень поздно, но всегда раньше двух часов ночи, уходила спать герцогиня. Она открывала замок ключами, потом закрывала его снова, клала ключи в ящик, где их на следующий день находила Кончетта, и уходила в свою комнату. Иногда она уходила туда… с каким-нибудь мужчиной. Но действия с ключами и замком и в этих случаях были такие же.

— И что потом?

— Около года назад я сказал себе: никто не обратит внимания, если в кладовой не хватит одного кусочка мяса. Все равно же его потом выбросят. Мой старший сын тогда был очень болен. Он побледнел, у него не хватало крови. И я сделал кольцо из свинца, в точности такое же, как кольца цепочки, и прикрепил его к цепочке, чтобы оно было в ней последним. По вечерам, до того, как герцогиня возвращалась, я разгибал его руками. Знаете, руки у меня сильные. Никто никогда не сказал бы, что они такие сильные.

«Может быть, теперь это сказала бы герцогиня, — подумал Ричарди. — Она же не сумела вырваться из твоих рук, когда ты ее душил».

— С тех пор я иногда брал оттуда что-нибудь из еды. Не всегда, комиссар, только изредка. Я заходил и брал немного масла, кусок мяса, хлеб. Или немного сыра. В тот вечер я как раз взял кусок сыра. Ребенку хотелось сыра, он сто раз говорил мне про это, и я пообещал принести. В общем, выхожу я из кладовой и вижу перед собой герцогиню с ключами в руке. Она посмотрела на меня и сказала: завтра уходите, вся семья, и больше ни ногой в этот особняк. Здесь вам больше не место. Вы понимаете, комиссар? Наше место. Я представил себе телегу, крыс, дождь. Я подумал о моей младшей дочке, которая никогда не видела улицу. И я сказал: «Синьора герцогиня, имейте жалость!» А она в ответ: «Если ты не уйдешь, я закричу». И я перестал что-нибудь соображать. Перед домом был праздник, там еще было полно народу. Это был бы стыд и огромный позор. И я накрыл ее лицо подушкой.

Ричарди молчал: он представлял себе то, что описал привратник.

— Вы с ней боролись. Герцогиня сопротивлялась.

Шарра смотрел перед собой невидящим взглядом: он заново переживал свое преступление.

— Как кошка. Она дралась как кошка: била меня ногами, царапала. Если бы на мне не было форменной куртки, она изорвала бы мне руки в клочья. Потом она перестала шевелиться, но еще дышала, по крайней мере мне так казалось. Я поднял ключи и положил их в ящик, а потом ушел. Дома я обнаружил, что по-прежнему держал в руке тот кусок сыра. Моя жена начала плакать и плачет до сих пор.

Ричарди удивленно покачал головой: невероятно, но настоящим виновником преступления оказался голод. Не сложная любовь с ее тысячей путей к преступлению через ярость, жажду обладания, ревность, а глупый слепой голод, тупо вопящий, что его надо утолить.

Во дворе уже было почти темно. На город опустился сырой вечер. В полумраке зазвучали чьи-то легкие шаги, и Ричарди увидел, что к скамье подходят, держась за руки, сын и дочь Шарры.

— Папа! Мама спрашивает: вы не подниметесь наверх? — спросил мальчик.

В голосе ребенка звучала тревога: его беспокоило присутствие здесь Ричарди. Что делает этот хмурый синьор у их отца?

— Да, — ответил Шарра. — Но сначала поднимитесь вы и скажите маме, что… я приду, как только смогу.

Дети неохотно ушли. Девочка перед тем, как повернуться спиной к Ричарди, сделала реверанс.

— Красивые, а, комиссар? Мои дети неплохи собой. И знаете, они мне помогают. Все мелкие работы делают они. И в школе они лучшие из всех. Кто знает, где их место. И кто знает, где будет их место теперь.

Раздался мощный удар грома, и поднялся ветер. Ричарди вздрогнул. «Голод, — подумал он. — И семья Капече. Двое детей остались без мамы с незнакомым отцом, которого будут должны прощать день за днем и никогда полностью не простят. И герцог, который умирает в своей постели. И Акилле и Этторе с их любовью без света. И София Капече в темноте своей палаты и во мраке безумия, в котором может провести всю оставшуюся жизнь. Скольких погубило злодеяние герцогини? И кто на самом деле ее убил? Возможно, хватило бы только выстрела Софии Капече. Возможно, было достаточно только ангела смерти».

Детям Капече было уже поздно помогать, но детям Шарры — нет. В душе Ричарди боролись совесть и жажда справедливости. Он послушался своего инстинкта и сказал:

— Твоей каторгой, Шарра, будут твои дети. Из-за тебя они должны плохо кончить, и ты тоже плохо кончишь. Я не прощаю тебя: это не моя обязанность. Но ты нужен своим детям, а они важней, чем правосудие.

Продолжая глядеть в землю, Шарра ответил:

— Это я не прощаю себя, комиссар. Здесь или на каторге, я себя все равно не прощу. Всю свою жизнь, каждую ночь, я буду видеть во сне герцогиню. Теперь я знаю, где мое место. Это сказали мне вы. Мое место возле моих детей.

Когда на землю упали первые капли дождя и Ричарди ушел, привратник еще продолжал сидеть на скамье и смотреть в землю.