Ворота были открыты, и охранника, который указал ему, где находится отделение партии дуче, не было на месте. Ричарди подумал, что доступ в это отделение, наверное, свободен для всех. По сути дела, фашистская партия — это объединение вроде профсоюза.

И действительно, на лестнице из четырех маршей, которая вела на верхний этаж, было много народу. По ней поднимались и спускались мужчины, по двое или небольшими группами. Они вели между собой легкую беседу и смеялись. Ричарди почувствовал в них воодушевление с примесью спеси и шумное, немного наигранное веселье, которые характерны для собраний, где большинство участников — мужчины. На лестничной площадке он увидел дверь, обе створки которой были открыты. За ней находилась просторная прихожая, полная людей. Одежда на них была разная — от строгих элегантных светлых костюмов и галстуков-бабочек до рабочих блуз, запачканных известью. В прихожей была еще одна дверь, немного приоткрытая, и за ней сквозь щель был виден мужчина, чистящий ружье. Он напевал любовную песню на местном диалекте.

Сначала никто не обратил внимания на Ричарди, и ему пришлось обойти четырех весельчаков, которые грубо хохотали над непристойным анекдотом. Но, едва он оказался за порогом прихожей, к комиссару подошел мужчина со свирепым выражением лица и сурово спросил его, кто он такой и чего хочет. Вокруг мгновенно наступила тишина, хотя этот человек говорил негромко.

Ричарди ясно ощутил волны вражды, которые потекли к нему от всех присутствующих, но не отвел своего взгляда от лица собеседника. Наоборот, он долго и пристально смотрел на этого человека, пока тот не опустил глаза. В нескольких местах на площадке раздался нервный кашель. Тихим, но твердым голосом он произнес:

— Я комиссар Ричарди из управления полиции. Но думаю, это вы уже знаете.

В дальнем конце комнаты от группы находившихся там людей отделился мужчина, которого Ричарди сразу узнал. Это был тот, кто угрожал ему прошлой ночью.

— Ну и что? Кто бы вы ни были, здесь вас не желают видеть, и вы не должны сюда приходить. Если один раз это сошло вам с рук, не значит, что так будет всегда. Послушайте меня: уходите на собственных ногах, так будет лучше.

Воздух в комнате словно стал тяжелым. Тишина вокруг была полнейшая, не было слышно даже чьего-нибудь дыхания. В соседней комнате человек с ружьем перестал петь, встал со своей табуретки и с угрожающим видом подошел к порогу, продолжая держать ружье в руке. Все смотрели на Ричарди. Комиссар, все это время не сводивший глаз с человека, который вначале спросил его, кто он такой, теперь медленно повернулся к своему ночному знакомому и стал смотреть на него пристальным, ничего не выражающим взглядом своих прозрачных глаз. Боевик фашистской партии сделал едва заметное движение назад и вздернул подбородок, а ладони прижал к бокам, бессознательно подражая тому, кто обеспечивал его безопасность.

— Спасибо за совет, — сказал Ричарди. — Я уйду, когда получу информацию, которая мне нужна.

— Возможно, вы меня не поняли. Вы должны уйти сейчас же, иначе мы удалим вас отсюда по-нашему, и вам даже не придется утомляться, спускаясь по лестнице.

Эта угроза была усилена движением головы, указавшим на окно. Раздался всего один нервный смешок, но он мгновенно оборвался, и презрительная улыбка на лице говорившего потускнела. Ричарди сделал вид, что ничего не слышал.

— Я должен поговорить с Этторе Муссо ди Кампарино, — сказал он.

Его собеседник сделал шаг назад, словно получил пощечину. Во всех маленьких группах зазвучало растерянное бормотание. Многие из присутствующих испуганно переглянулись.

Собеседник комиссара снова набрался мужества и шагнул вперед. Его рот вытянулся, а глаза расширились от ярости. Положив руку на плечо Ричарди, который не вынул рук из карманов, он сказал:

— А вот теперь — хватит! Я вам уже сказал, что вы должны уйти, и…

Несколько человек уже окружали их, но сзади этого угрожающего круга раздался уверенный голос:

— Спокойно, Мастроджакомо! Хватит!

Маленькая толпа расступилась, словно укротитель щелкнул перед ней хлыстом. На пороге двери, за которой был виден письменный стол, загроможденный листами бумаги, возник мужчина лет сорока, тощий, разряженный в пух и прах. Боевик сдернул свою ладонь с плеча Ричарди, словно обжегся, и со смущенным видом произнес:

— Есть быть спокойным! Но извините меня, доктор, я думал…

Тот, кто стоял в дверях, с любопытством посмотрел на Ричарди и сделал какой-то неясный жест ладонью в сторону Мастроджакомо. Тот мгновенно замолчал. Не отводя взгляда от комиссара, начальник приказал своему подчиненному:

— Пожалуйста, принеси в мой кабинет два кофе. — А потом добавил: — Пожалуйста, комиссар, будьте как дома.

И Ричарди прошел вслед за ним в его комнату.

***

«Как прекрасна крупноцветная роза! Цветки у нее одиночные и лишь в редких случаях объединяются в пары. Ей нужно много заботы. Я должен следить, чтобы влажность была постоянной: это очень нежное растение, и сухость мешает ему цвести. Нет ничего печальней, чем увидеть на земле засохшие листья и лепестки, свернувшиеся, сожженные жарой.

Цветы чувственны. Цветом и плотностью они похожи на человеческое тело; они бархатистые, переливаются разными оттенками. И ухаживать за ними надо как за телом любимого человека — преданно и страстно. И нужно постоянно поддерживать силу этих безмолвных чар любви — опрыскивать цветы водой и смотреть на капли, которые замирают в углублениях лепестков. Эти капли — как капли пота на губах после занятий любовью.

Сегодня ночью мне приснилось, что меня заперли на замок. Приснилось, что я далеко от моих растений, и поэтому все цветы опадают, растения умирают и уступают место прожорливым сорнякам. Если мне придется уехать, никто больше не будет за вами ухаживать, мои нежные розы; и за вами тоже, бегонии; и за вами, олеандры. Достаточно посмотреть на то, какой холодный и равнодушный уход достается гортензиям внизу во дворе, несмотря на распоряжения, которые я постоянно даю этому тупому носатому привратнику и выводку его детей. Совершенно бесполезные люди.

Если мне придется уехать, за этим домом не будет никакого ухода, и он потеряет последний остаток своей чести. Ты, мама, тоже будешь страдать из-за этого в ином мире — я в этом уверен. И все-таки я не скажу ни слова. Я не буду защищаться.

Не буду, мама, — потому, что любовь важней всего. И если я должен буду защищать кого-то, я стану защищать мою любовь. Мою любовь — первую и большую».

Начальник боевиков провел Ричарди в свой кабинет и запер дверь. В комнате был полумрак из-за полузакрытых ставней на окнах. Из мебели в ней были только письменный стол и два стула. Стены до самого потолка закрывали стеллажи. Каждая полка была заполнена папками, на которых стояли шифры из букв и цифр. Комиссар заметил напротив двери, через которую вошел, другую дверь, закрытую. На ней висел портрет Муссолини в каске.

Хозяин кабинета сел и указал комиссару на другой стул. Целую минуту этот человек пристально смотрел на Ричарди маленькими, ничего не выражавшими голубыми глазами. Потом он заговорил:

— Итак, Ричарди Луиджи-Альфредо, комиссар в мобильной бригаде полиции. Вы служите в этой должности около трех лет. Родились вы в Фортино, провинция Салерно, тридцать один год назад. И отец, и мать ваши умерли. Вы знаете, что вы странный человек? Вы несметно богаты — столько гектаров земли, которую крестьяне обрабатывают исполу, огромный доход. Но вы работаете за гроши и даже не стараетесь сделать карьеру. Я бы сказал, что вы интересный человек.

Ричарди тоже пристально смотрел на собеседника и за все время ни разу не моргнул. Произношение у начальника боевиков было северное, вероятно, лигурийское или пьемонтское. Тон — холодный и отрешенный, как у ученого, который читает лекцию.

— Вы знаете, кто я такой. Такое внимание меня трогает и даже мне льстит. Если я попрошу вас сказать мне, кто вы такой, я не потребую слишком много?

— Меня зовут Пивани, Акилле Пивани. Я… скажем так: я функционер фашистской партии и на время — гость вашего прекрасного города.

Пивани опять замолчал и стал постукивать пальцами по крышке стола. Сидел он прямо, не касаясь спиной спинки стула. На его виске дрожала мышца, словно он жевал губами, не шевеля челюстью. Немного помолчав, он спросил:

— Могу я узнать, как вы попали сюда?

Комиссар поморщился и ответил:

— Как же так? Вы знаете обо мне всё, но не знаете, о чем я только что просил вашего здоровяка?

— Знаю, знаю. — Пивани кивнул. — Я должен извиниться перед вами, хотя, поверьте мне, я тут ни при чем. Мастроджакомо… принадлежит к числу тех наших активистов, которые хотят угодить мне в определенном смысле и, согласно своей природе, иногда действуют по собственной инициативе. Они ведут себя как озорные мальчишки.

«Шуты, паяцы!» — подумал Ричарди.

— Нет, Пивани, они не мальчишки. Они преступники. У них кровь на руках. Я говорю не о том, что случилось со мной вчера вечером, а о том, что они делают каждый день. Они чувствуют вседозволенность. И эту вседозволенность предоставляете им вы и такие как вы. Если вы не посылаете их сами, то вы по меньшей мере знаете об этом, а значит, их соучастники.

Хотя комиссар произнес это тихим свистящим полушепотом, Пивани заморгал от неожиданности, услышав такой резкий ответ. Потом он помолчал: было похоже, что он размышляет.

— Вы правы, — признал он, когда заговорил. — И я уже предупреждал людей из руководства, что такие активисты могут стать для нас проблемой. Но вы должны понять: даже высокая и благородная идея, такая, как фашизм, может стать в руках какого-нибудь идиота оружием для сведения старых личных счетов. Такое уже было в других местах, а теперь начинается и здесь. Но вы должны мне поверить: это происходит не по нашей воле. Узнавая о чем-то подобном, мы сами принимаем необходимые меры.

Ричарди не собирался проявлять к нему сочувствие.

— В таком случае знайте, что ваш Мастроджакомо, или как там его зовут, и его друзья убили того безработного с улицы Эмануэле Филиберто. Не спрашивайте меня, откуда мне это известно, но я это знаю, хотя доказательств нет и не было даже заявления в полицию.

Пивани наклонился вперед, сощурил глаза и спросил:

— Вы в этом уверены? Полностью уверены?

Ричарди кивнул. Пивани взял перо, окунул его в чернильницу и написал что-то на листке бумаги.

— Я приму меры, комиссар, — пообещал он. — Я здесь не для того, чтобы проливать кровь.

— Тогда для чего вы здесь? Разумеется, кроме того, чтобы насаждать порядок и цивилизацию.

Пивани ничем не показал, что понял иронию, которая была в этих словах.

— Моя… организация должна выявить врагов партии. Вы должны считать меня, считать нас… в некотором смысле коллегами. Только нам повезло меньше, чем вам: мы не можем работать открыто.

— Не думаю, что могу вам позволить приравнивать себя к нам, Пивани. — Ричарди усмехнулся. — Кстати, как я должен к вам обращаться? Есть у вас звание или должность?

Пивани любезно улыбнулся и ответил:

— Мое звание и моя должность будут вам непонятны, обращение «Пивани» вполне подходит. Моя работа — знать все обо всех. Меня послали сюда для этого. Я нечто вроде… инспектора, скажем так. Фашизм в Неаполе находится в плохих руках. Вы ведь помните несчастный случай, когда погиб Падовани, наш товарищ с первых дней, который шел рядом с дуче во время марша в двадцать втором году. Некоторые ценности нашей партии и некоторые стороны ее жизни изменились. Я здесь именно для того, чтобы выяснить, принято ли это… изменение.

Ричарди хорошо помнил несчастный случай на улице Генерала Орсини, хотя с того дня прошло уже пять лет. Он одним из первых оказался на месте трагедии. Балкон, с которого партийный иерарх приветствовал толпу, которая праздновала день его рождения, внезапно обрушился, убив девять человек и тяжело ранив еще около тридцати. Многие стороны того, что Пивани назвал несчастным случаем, остались неизвестными. Комиссар снова увидел перед собой тот ад. В его ушах вопли раненых смешивались с жалобами мертвецов, внезапно вырванных из жизни. Он вздрогнул, вспомнив, какие слухи ходили тогда в городе: люди сразу же стали говорить, что Падовани стал слишком неудобен для дуче. Это был очень странный несчастный случай, и очень удачный для фашистской партии.

Тем временем Пивани продолжал говорить:

— У нас всегда были проблемы с излишним усердием. И с культом личностей — конечно, кроме дуче. Вы хорошо понимаете, что основу нашей партии составляет масса, люди низшего сорта, не способные думать своей головой. Именно в таких случаях, когда, например, четыре бесполезных идиота хотят угодить своему начальнику, и вырывается наружу насилие. Их направляют, им каждый час дают указания. Но тот, кто плетет интриги, оставаясь в тени, тоже становится проблемой, от которой следует избавиться. И тут в дело вступаем мы.

«Мы — это OVRA», — подумал Ричарди. Так называлась легендарная тайная полиция, существование которой власти упорно отрицали. Весь ужас, все насилие, связанные с этим именем, которое произносилось только шепотом, были скрыты в этом безобидном маленьком человеке.

— Меня не интересует то, что вы делаете. Не интересует и то, с какой целью вы шарите в темноте. Мне интересно знать, что делал здесь Этторе Муссо ди Кампарино прошлой ночью. И куда он уходит отсюда, и что он там делает. Мне интересно знать, кто убил герцогиню, его мачеху, потому что ее убили безжалостно. И я хочу знать, он ли это сделал.

В тишине, которая наступила после этих слов, раздался стук в дверь. Пивани громко велел стучавшему войти, и в комнате появился Мастроджакомо, державший в руках поднос с двумя маленькими чашками, над которыми поднимался пар. Он поставил свою ношу на письменный стол и уже собирался повернуться и уйти, когда Пивани его окликнул. Все это время тайный инспектор, словно загипнотизированный, пристально смотрел в лицо комиссару полиции.

— Мастроджакомо, — сказал Пивани, — когда комиссар выйдет отсюда, проследи, чтобы на него даже ветер не дунул. А потом приди ко мне вместе с тремя твоими приятелями — какими, мы оба хорошо знаем. Нам нужно поговорить о поездке, в которую вы должны отправиться. Вы уедете сейчас же. Поездка будет долгой, так что соберите вещи.

Мастроджакомо глубоко вздохнул и попытался что-то возразить. Пивани только повернул голову в его сторону, и этого оказалось достаточно. Боевик пошел к двери — пятясь и с опущенной головой. На пороге он выпрямился, щелкнул каблуками, поднял руку в древнеримском приветствии — и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.