В тот вечер художнику Бананито, что означает маленький Банан, никак не удавалось заснуть. Он сидел один-одинешенек у себя на чердаке, смотрел на свои картины и грустно думал: «Никуда-то они не годятся, к сожалению. В них явно чего-то не хватает. И если б не это «что-то», они были бы просто великолепны. Но чего именно в них не хватает? Вот загвоздка…»

В этот момент в окне появился Цоппино — он только что проделал изрядный путь по крышам, рассчитывая проникнуть в дом именно таким путем, чтобы не беспокоить хозяина.

«О, да мы еще не спим! — мяукнул он про себя. — Придется подождать. Художник о чем-то задумался — не буду мешать ему. А потом, когда заснет, возьму у него в долг немного красок, причем так тихо, что он даже не заметит. А пока посмотрю его картины».

То, что он увидел, необычайно поразило его.

«По-моему, — размышлял он, — на этих картинах явно что-то лишнее. Иначе это были бы вполне приличные картины. Но что же здесь лишнее? Пожалуй, слишком много ног! У этой лошади, например, целых тринадцать! Подумать только — а у меня всего три… Кроме того, здесь слишком много носов. На том портрете, например, сразу три носа! Не завидую этому синьору: если он схватит насморк, ему потребуется три носовых платка… Но художник, кажется, собирается что-то делать…»

Бананито действительно поднялся со скамейки.

— Может быть, добавить зеленых тонов? — проговорил он. — Да, да, именно зеленого здесь и не хватает!

Он взял тюбик, выдавил краску на палитру и принялся класть зеленые мазки на все картины. Он выкрасил в зеленый цвет и лошадиные ноги, и носы синьора на портрете, и даже глаза какой-то синьорины на другой картине, причем глаз у нее было шесть — по три на каждой стороне лица.

Потом Бананито отступил немного назад и прищурился, внимательно разглядывая результаты своей работы.

— Нет, нет, — вздохнул он, — видимо, дело в чем-то другом. Картины как были, так и остались никуда негодными.

Цоппино, сидевший на подоконнике, не услышал этих слов, зато увидел, как Бананито грустно качает головой.

«Могу поклясться, что он недоволен, — решил Цоппино, — не хотел бы я оказаться на месте этой шестиглазой синьорины. Когда у нее ослабеет зрение, ей не хватит денег на очки…»

Бананито между тем взял тюбик с другой краской, выдавил ее на палитру и снова принялся подкрашивать свои картины, прыгая вокруг них, как кузнечик.

— Желтого! — бормотал он. — Готов поспорить, что здесь мало желтого!

«Вот беда! — подумал Цоппино. — Сейчас он устроит из своих картин яичницу…»

Но тут Бананито бросил на пол и кисть и палитру и принялся в ярости топтать их ногами и рвать на себе волосы.

«Если он и дальше будет продолжать в таком же духе, — заключил Цоппино, — то станет как две капли воды похож на короля Джакомоне. Наверное, надо успокоить его… А вдруг он обидится? Да и кому нужны кошачьи советы… К тому же, чтобы понять их, надобно знать кошачий язык…»

Бананито наконец сжалился над своими волосами.

— Хватит, — решил он. — Возьму-ка я на кухне нож и изрежу все эти картины на мелкие кусочки. Видно, не родился я художником…

Кухней у Бананито назывался небольшой столик, ютившийся в углу. На нем стояли спиртовка, старый котелок, сковородка, тарелка, лежали вилки, ложки и ножи. Столик стоял у самого окна, и Цоппино пришлось спрятаться за цветочный горшок, чтобы художник не увидел его. Но даже если б котенок не спрятался, Бананито все равно не заметил бы его, потому что в глазах у него стояли крупные, как орех, слезы.

«Что он собирается делать? — размышлял Цоппино. — Берет ложку… Наверное, проголодался. Нет, кладет ложку и хватается за нож… Дело принимает серьезный оборот. Уж не собирается ли он кого-нибудь убивать? Кого-нибудь из своих критиков… Откровенно говоря, ему бы следовало радоваться, что его картины так ужасны. Ведь когда они попадут на выставку, люди не смогут сказать правды, все станут называть их великолепными, и он заработает кучу денег».

Пока Цоппино размышлял так, Бананито разыскал точильный камень и принялся точить нож.

— Надо, чтобы он был острым, как бритва! Тогда от моих произведений не останется и следа!

«Если он решил кого-нибудь убить, — соображал Цоппино, — то, видно, хочет, чтобы удар был смертельным. Позвольте, позвольте… А если он задумал покончить с собой?! Нужно что-то предпринять… Нужно что-то делать… Нельзя терять ни минуты! Если в свое время гуси спасли Рим, то почему бы хромому котенку не спасти отчаявшегося художника?»

И наш маленький герой с громким мяуканьем спрыгнул на пол. В ту же минуту распахнулась дверь и в комнату к художнику влетел запыхавшийся, взмокший, покрытый пылью… Угадайте кто?

— Джельсомино!

— Цоппино!

— Как я рад, что снова вижу тебя!

— Ты ли это, мой дорогой Цоппино?

— Не веришь, так пересчитай мои лапки!

И на глазах у ошеломленного художника Джельсомино и Цоппино стали обниматься и плясать от радости.

Каким образом наш певец попал на чердак к художнику и почему это случилось как раз в ту минуту, обо всем этом вы узнаете сейчас во всех подробностях.