Тетушка Панноккья принесла Цоппино домой и пришила его к креслу. Да, да, взяла нитку с иголкой и пришила, точно он был рисунком для вышивания. И, прежде чем отрезать нитку, она сделала двойной узел, чтобы не разошелся шов.

— Тетушка Панноккья, — сказал Цоппино, стараясь с юмором отнестись к происходящему, — вы бы хоть взяли синюю нитку, она больше подойдет к моей расцветке. А эта оранжевая просто ужасна: она напоминает парик короля Джакомоне.

— Не будем говорить о париках, — отвечала тетушка Панноккья, — гораздо важнее, чтобы ты сидел смирно и не улизнул от меня, как вчера вечером. Такие коты, как ты, встречаются не часто, а от тебя я жду многого.

— Я самый обыкновенный котенок, — скромно заметил Цоппино.

— Ты — котенок, который мяукает, а в наши дни таких раз-два и обчелся, вернее даже, таких совсем нет. Все коты стали лаять, как собаки, и, конечно же, у них ничего не выходит, потому что родились они не для этого. Я же люблю кошек, а не собак. У меня семь котов. Они спят на кухне под умывальником. И всякий раз, когда они раскрывают рот, я готова выгнать их на улицу. Я много раз пыталась научить их мяукать, но они совершенно не слушаются меня. Наверное, не верят, что так надо.

Цоппино почувствовал симпатию к этой старой синьоре, которая, несомненно, спасла его от полицейских и которой, видимо, здорово надоели лающие коты.

— Как бы там ни было, — продолжала тетушка Панноккья, — котами мы займемся завтра. На сегодня у нас есть дела поважнее.

Она подошла к небольшому шкафчику и достала из него книгу. Цоппино успел прочесть заголовок. Книга называлась «Трактат о чистоплотности».

— А теперь, — заявила тетушка Панноккья, удобно устроившись в кресле напротив Цоппино, — я прочитаю тебе эту книгу от первой главы до последней.

— Сколько же в ней страниц, тетушка Панноккья? — поинтересовался котенок.

— Не так уж и много. Всего восемьсот двадцать четыре, включая оглавление, от чтения которого я уж, так и быть, тебя освобожу. Итак:

«Глава первая. Почему не следует писать на стенах свое имя. Имя — вещь важная. Именем нужно дорожить, оно дается не для того, чтобы швыряться им направо и налево. Нарисуйте красивую картину, и тогда вы можете поставить под ней свою подпись. Сделайте хорошую статую, и на ее пьедестале ваше имя будет как нельзя более кстати. Придумайте новую машину, и вы с полным правом можете назвать ее своим именем. Только те люди, которые не делают ничего полезного, пишут свое имя на заборах и стенах, потому что больше им некуда его поставить…»

— Согласен, — заявил Цоппино. — Но ведь я писал на стенах не свое имя, а имя короля Джакомоне.

— Молчи и слушай!

«Глава вторая. Почему не нужно писать на стенах имена своих друзей…»

— У меня есть пока что только один друг, — вздохнул Цоппино, — но я потерял его. Не хочу слушать эту главу, она слишком грустная.

— Хочешь или не хочешь, а придется слушать, потому что тебе все равно даже не пошевелиться.

Но в эту минуту зазвонил звонок, и тетушка Панноккья встала, чтобы открыть дверь. Вошла девочка лет десяти. О том, что это девочка, а не мальчик, можно было догадаться только по прическе — пучок волос наподобие конского хвоста, собранный на затылке. А одета она была совсем по-мальчишечьи: на ней были спортивные брюки и клетчатая рубашка.

— Ромолетта! — воскликнул Цоппино вне себя от изумления.

Девочка смотрела на него, словно хотела что-то припомнить.

— Где же мы с тобой встречались?

— Как это — где? Ведь я могу назвать тебя чуть ли не своей мамой! Тебе ничего не напоминает этот красный цвет?

— Напоминает… кусочек мела, который я взяла однажды в школе…

— Взяла? — поинтересовалась тетушка Панноккья. — А учительницу спросила?

— Не успела, — объяснила Ромолетта. — Как раз в это время прозвенел звонок на большую перемену.

— Превосходно, — сказал Цоппино, — можно сказать, что я сын этого самого школьного мелка. Поэтому-то я и родился таким образованным котенком: говорю, читаю, пишу, да еще и устный счет знаю. Конечно, нарисуй ты меня со всеми четырьмя лапками, я был бы тебе еще больше благодарен, но я все равно очень доволен.

— Я тоже очень рада видеть тебя, — улыбнулась Ромолетта.

— У тебя, наверное, есть что рассказать.

— Все довольны, кроме меня, — вмешалась тетушка Панноккья. — Насколько я понимаю, вам обоим невредно послушать, что написано в этой книге. Ромолетта, садись сюда.

Девочка подвинула кресло и, скинув туфли, уютно устроилась в нем. Тетушка Панноккья принялась читать третью главу, в которой объяснялось, почему не следует писать на стенах слова, оскорбительные для прохожих.

Цоппино и Ромолетта слушали ее с большим вниманием. Цоппино — потому что был пришит и ничего другого ему не оставалось делать, а Ромолетта — потому что чего-то ждала, об этом можно было догадаться по лукавому выражению ее лица.

Дойдя до десятой главы, тетушка Панноккья стала позевывать. Сперва она зевала раза два на каждой странице, потом стала зевать чаще: три раза на странице, четыре, потом на каждых двух строчках, на каждой строчке… на каждом слове… Наконец, громко зевнула последний раз и, когда рот славной синьоры закрылся, вместе с ним закрылись и ее глаза.

— Вот так всегда, — сказал а Ромолетта, — дойдет до середины книги и засыпает.

— Неужели надо ждать, пока она проснется? — спросил Цоппино. — Она пришила меня до того крепко, что, захоти я зевнуть, мне и рта не открыть. А ведь мне нужно разыскать друга, которого я не видел со вчерашнего вечера.

— Положись на меня, — заверила Ромолетта.

Она взяла маленькие ножницы и осторожно разрезала нитки, которыми был пришит котенок. Цоппино потянулся, спрыгнул на пол, прошелся взад-вперед, разминая затекшие лапки, и наконец с удовольствием вздохнул.

— Скорее! — шепнула Ромолетта. — Идем через кухню.

В кухне была кромешная тьма, и только в одном углу, примерно там, где находился умывальник, блестело четырнадцать зеленых огоньков.

— Я чувствую кошачий запах, — сказал Цоппино, — точнее, я чувствую запах семерых котов.

— Это тетины коты.

Со стороны умывальника донеслось веселое фырканье.

— Братец, — сказал чей-то голос, — ты, видно, не только хром, но и слеп! Не видишь, что ли, ведь мы такие же собаки, как и ты!

— Опять мне попались коты-лгуны! — воскликнул Цоппино, не на шутку рассердившись. — Ваше счастье, что мне некогда, а то бы вы познакомились с моими когтями и живо научились бы мяукать. И тетушка Панноккья мне только спасибо сказала бы.

— Гав! Гав! — хором возмутились все семеро котов.

Цоппино, прихрамывая, прошелся по кухне и остановился перед своими единоплеменниками.

— Мяу! — с вызовом произнес он.

Семеро котов были задеты за живое.

— Слышали? — удивился самый маленький котенок. — Он умеет мяукать!

— Да, и для собаки совсем неплохо.

— Мяу! — повторил Цоппино. — Мяу, мяу, мяу!

— Он, наверное, работает звукоподражателем на радио, — предположил самый старый кот. — Не обращайте на него внимания. Он просто напрашивается на комплименты.

— Мяу! — продолжал призывать Цоппино.

— По правде говоря, — пробормотал другой кот, — я бы тоже хотел помяукать. Если хотите знать, мне надоело лаять. Каждый раз, когда я лаю, меня охватывает такой страх, что шерсть становится дыбом.

— Глупышка, — сказал Цоппино, — чего же ты пугаешься? Что ты кот, а не собака?

— Пожалуйста, без оскорблений! Хватит с нас и того, что мы вообще тебя слушаем. Еще неизвестно, кто ты такой.

— Я такой же кот, как и вы!

— Собака ты или кот, а помяукать я бы не отказался.

— А ты попробуй! — не отставал Цоппино. — Тебе понравится! Во рту станет сладко, как…

— Как от молока, что дает нам тетушка Панноккья?

— Во сто раз слаще!

— Пожалуй, я бы попробовал… — сказал самый маленький котенок.

— Мяу, мяу, мяу! — соблазнял их Цоппино. — Смелее, братцы коты, учитесь мяукать!

И тут Ромолетта, смеявшаяся до слез, вдруг услышала, как самый маленький котенок робко мяукнул. Второй кот поддержал его, затем к ним присоединился третий кот. И вскоре уже все семеро котов тетушки Панноккьи замяукали, словно семь расстроенных скрипок, а Цоппино громче всех.

— Ну как?

— И в самом деле сладко!

— Слаще, чем молоко с сахаром!

— Тише! — смешалась Ромолетта. — Еще разбудите тетушку Панноккью. Пойдем, Цоппино!

Но было уже поздно. Тетушка Панноккья проснулась и уже стояла в дверях кухни. Щелкнул выключатель, и все увидели счастливое, мокрое от слез лицо старой синьоры.

— Кисаньки вы мои! Наконец-то! Наконец-то вы замяукали!

Цоппино и Ромолетта были уже во дворе. А семеро котов сначала растерялись, не понимая, что означают два ручейка, текущие по щекам тетушки Панноккьи, а потом замяукали еще громче и один за другим выскочили на улицу.

Тетушка Панноккья, утирая слезы, вышла вслед за ними.

— Умницы! Вот умницы! — повторяла она в волнении.

И коты отвечали ей:

— Мяу!

Но был у этого редкостного спектакля еще один никому не видимый зритель, синьор Калимеро, хозяин дома. Это был жадный, гадкий и противный человек. Чтобы получать с жильцов побольше денег, он сдавал внаем весь дом до последней комнаты, а сам ютился на чердаке. Синьор Калимеро не раз уже запрещал тетушке Панноккье держать в доме животных, но старая синьора, разумеется, не обращала на этот запрет никакого внимания.

— Я плачу за квартиру, — говорила она, — и плачу немало! Значит, я могу приглашать к себе кого угодно!

Добрую часть своего времени синьор Калимеро проводил у окошечка на чердаке, подсматривая оттуда, что делают другие. Поэтому-то он и увидел в тот вечер котов, которые мяукали, и услышал, как тетушка Панноккья громко хвалит их за это, без конца повторяя:

— Вот умницы! Вот молодцы!

— Дожили! — возмутился синьор Калимеро, потирая руки. — Вот зачем эта старая ведьма шатается по городу и подбирает бездомных котов. Она учит их мяукать! На этот раз я покажу ей! Я сообщу об этом кому следует!

Он закрыл окошечко, взял перо, бумагу и чернила и написал:

«Синьор главный министр! Происходят неслыханные вещи, подвергающие терпение горожан тяжелым испытаниям. Синьора тетушка Панноккья сделала то-то и то-то, и так далее и тому подобное».

И подписался:

«Друг лжи».

Затем он вложил письмо в конверт и побежал к почтовому ящику. А возвращаясь домой, он словно на беду увидел и Цоппино с Ромолеттой, которые проделывали то, за что тетушка Панноккья наверняка прочитала бы им еще десяток глав из своей книги.

Цоппино, как вы уже знаете, время от времени испытывал невыносимый зуд в передней лапке, избавиться от которого он мог, лишь написав что-нибудь на стене. И в этот момент он как раз «лечил» свою лапку, а Ромолетта смотрела на него с завистью, потому что в кармане у нее не было ни кусочка мела. И никто из них не заметил синьора Калимеро.

Он же, едва увидев их, сразу заподозрил что-то неладное, притаился в подворотне и смог таким образом без всяких помех прочесть новое заявление Цоппино, которое гласило:

В ТОТ ДЕНЬ,

КОГДА КОШКИ НАЧНУТ МЯУКАТЬ,

КОРОЛЮ ДЖАКОМОНЕ НЕСДОБРОВАТЬ!

Не успели Цоппино и Ромолетта уйти, как Калимеро, потирая руки, поспешил домой и настрочил министру еще одно послание:

«Ваше превосходительство! Спешу донести, что авторы оскорбительных для нашего королевства настенных надписей живут у синьоры тетушки Панноккьи. Это ее племянница Ромолетта и одна из тех собак, которых она держит у себя, чтобы вопреки всем законам нашей страны обучить их мяуканью. Уверен, что вы соблаговолите пожаловать мне обещанное вознаграждение в сто тысяч фальшивых талеров.

Калимеро Денежный Мешок».

Тем временем в соседнем переулке Цоппино озабоченно рассматривал свою лапку, которая опять заметно укоротилась.

— Нужно найти какой-нибудь другой способ письма, иначе у меня скоро останутся только две лапки, — вздохнул он.

— Подожди-ка, — воскликнула Ромолетта, — как же я раньше не догадалась! Тут по соседству живет один художник. Его комнатка на чердаке никогда не закрывается на замок, потому что художник беден и не боится воров. Ты можешь пойти к нему и взять в долг какой-нибудь тюбик с краской или даже целую коробку. Пойдем, я покажу тебе дорогу, а потом вернусь домой, иначе тетушка Панноккья будет беспокоиться.