Окно было разбито, рама скалилась осколками стекла. За спиной шевелились обои, отслаивались от стен, изуродованных шрамами трещин. С потолка сыпалась черная от плесени побелка.

Из упавшего на кровать календаря с нечеловеческим рыком пыталась выбраться колхозница.

Все затянуло белесой поволокой, небо истекло ею и погибло, раздавленное бесконечной стройкой. Дом напротив превратился в бетонный барьер без верха и края: сплошные вентиляционные решетки да короба, лианы кабелей и усики антенн. И ни одного окна.

Он перегнулся через покосившийся подоконник, чтобы осмотреть свою сторону – везде то же самое. Его окно осталось единственным.

Металл терся о металл, надрывалась карусель. Вместе с ней вращались и головы детей, делали полный оборот на тонких шеях. Вокруг валялись тушки мертвых голубей; пожирая их одну за другой, со всех сторон наползал багровый туман.

Запах сырого мяса – это гемоглобин и окислившиеся жиры всех, кого забрал Самосбор.

Кровь капала с пальцев на острое стекло. Он что-то кричал до боли в связках, не слыша себя, бился в конвульсиях, забравшись коленями на подоконник, рискуя свалиться прямо в надвигающийся кошмар. На плите без огня закипала турка, черная слизь переливалась через край…

Диму нашли царапающим стену и с разбитым лбом. Он кого-то постоянно звал осипшим голосом, но никто так и не понял кого.

Успокоить его смог только укол.

Ему наложили семнадцать швов. Ужасное, должно быть, зрелище: врачам буквально пришлось примостить ошметки кожи, свисающей до носа, обратно на лоб. Зато на какое-то время Диму освободили от «купаний» и даже уколы ограничили всего одним за смену.

Доктор опасался сотрясения, но вроде обошлось.

Вибрации становились все четче. Как ткань пропускает воду, Дима пропускал их через себя, в надежде отфильтровать что-нибудь полезное.

Голоса операторов – те же колебания, часть общего эфира. Но попасть в унисон они способны лишь с прошедшими процедуры, и все равно остаются весьма ограничены в возможностях приема и передачи.

Вот только Дима не оператор, он нечто совсем иное. Он видит эфир целиком.

С тварями из подвала оказалось одновременно сложно и легко. С одной стороны, ему удалось коснуться их мозгов, промытых слизью, с другой – их мышление, если это можно так назвать, слишком отличалось от человеческого, чтобы говорить о полноценном контакте.

Так почему бы не попробовать с людьми?

Оставалось лишь научиться пользоваться своим камертоном.

***

Научно-исследовательский институт последствий Самосбора занимал тридцать семь этажей – с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот пятьдесят третий – и насчитывал двести восемьдесят четыре сотрудника, включая техников и лаборантов. Даже персонал упоминал его не иначе, как «НИИ Слизи», настолько прижилось неофициальное название.

Димина палата располагалась в нижнем секторе, по соседству с зараженными, запертыми тварями из подвала, моргом и крематорием.

Слишком просто. Эта информация лежала на самой поверхности эфира, каждый из сотрудников знал, где находится, наизусть помнил систему лестниц, коридоров и лифтов.

Дальше.

В первую половину смены за Димины уколы отвечала Вероника Петровна. На дело свое она смотрела исключительно с позиции практичности, без лишних переживаний, и давно научилась выдерживать грань между необходимым минимумом и трудоголизмом, а потому равным образом ни у кого из руководства не вызывала ни нареканий, ни желания ее похвалить. К доктору она относилась с подобным равнодушием: за двадцать циклов в НИИ бывали у нее начальники как похуже, так и получше.

Во вторую половину смены за шприц чаще всего брался Евгений Авангардович, давно снискавший себе славу человека обстоятельного и увлеченного. И доктора он ценил ровно за те же качества, находил в нем единомышленника и пример для подражания.

К «купаниям» Диму готовили закадычные тезки-товарищи Семен Игоревич и Семен Яковлевич. Втайне они посмеивались над кривой физиономией доктора, но считали несправедливым, что ему не разрешают носить защиту. Риска заразиться слизью, по их мнению, не заслуживал никто.

Заведующий сектором Федор Павлович доктору завидовал, так как сам рассчитывал заполучить проект с Димой. «Будто угробить одно исследование мало», – бормотал он себе в бороду, впрочем, не слишком громко.

Бывший коллега из лаборатории продвинутой органики несколько циклов назад поспорил с доктором, чья модификация слизи первой пройдет все испытания, но проиграл и теперь со смесью стыда и страха ждал, когда ему напомнят о долге, не торопясь при этом напоминать сам.

Елизавета Васильевна из гематологии доктора искренне жалела, зная его непростую судьбу, а руководитель отдела токсикологии Римма Олеговна обижалась, что он не замечает ее намеков, и спрашивала себя, как далеко в этих самых намеках может позволить себе дойти партийная женщина.

Личные ассистенты доктора Роман Исаакович, Ленгерб Трофимович и Светлана Сергеевна считали редкой удачей поработать с таким специалистом.

Генетики расстраивались, когда он стал пропускать их посиделки за картами.

Кто-то считал его слишком замкнутым, кто-то, напротив, высокомерным; кого-то раздражало его вялое рукопожатие, кого-то забавляла его бородка клинышком, кто-то про себя ругал его за привычку обдирать углы столешниц…

Дима видел доктора сотнями пар глаз, картинки наслаивались друг на дружку, собираясь в четкий образ, и лишь отдельные элементы субъективного восприятия размытыми контурами выбивались из общей картины.

Но почему именно он? Почему вся информация, которую удавалось считать с вибраций, сводилась к одному только доктору? Дима долго не понимал.

А потом до него дошло.

***

Дима видел тоннель через стекла противогаза. Сон или явь – не разобрать.

Туда-сюда сновали ученые и бытовцы, катили нагруженные аппаратурой тележки, несли сумки с инструментами и мотки кабелей. Яркости потолочных ламп хватало, чтобы вытравить тени, рассмотреть все в деталях. Посреди тоннеля, во всю его длину, пролегала труба, гладкая и блестящая, как гильза.

Дима отчего-то знал, что подготовительные работы почти окончены и совсем скоро проект войдет в свою основную фазу.

Он «прыгал» из головы в голову, оказываясь в разных частях тоннеля, но так и не понял, где тот начинается или заканчивается и сколько килоблоков занимает. Десятки, если не сотни. Везде перед глазами вставало одно и то же: лампы, труба, белые халаты ученых и серые комбинезоны бытовцев, высокие арки, мерцающие индикаторами приборов неясного назначения.

А потом чужая голова повернулась к одной из герм, обшитых толстыми стальными пластинами, и Дима увидел табличку с фамилией. Своей фамилией.

«Кристаллы Гарина (изобетон 22.5-28 мг/кар). ВХОД ПО ПРОПУСКАМ!

Хранить раздельно.

При транспортировке НЕ использовать универсальные упаковочные материалы.

При угрозе пожара/затопления выносить из помещения первыми!»

Изобетон. Весь тоннель был одной гигантской испытательной лабораторией. Полигоном.

Если где-то и можно получить ответы на все вопросы, поставленные академиком Смирновым еще восемьдесят циклов назад, то здесь.

***

– Прежде чем стать проводником чужой воли, операторы должны умереть, – рассказывал доктор, пытаясь расколупать последний уцелевший угол стола. – Не в физическом смысле, конечно. Речь, скорее, идет о смерти личности, полной или частичной. Если мы достанем девочку из ее ванны, она не сможет нам ничего сказать в силу своего вегетативного состояния. Понимаете, о чем я? Поэтому ваш случай уникален, вы можете попадать… туда и возвращаться, сохраняя когнитивные способности. Сначала мы рассчитывали через вас достучаться до той, кто контактировала с вами в подвале, но потом выяснилось, что она лишь стала отправной точкой, катализатором ваших изменений. Впрочем, вижу, это вы уже поняли.

Дима кивнул.

– Тем не менее вы ни разу не спросили, зачем мы ищем тех, кого ищем.

– Вы сами не знаете. А до тех, кто знает, я еще не добрался.

– И все же у вас наверняка есть какие-то мысли на этот счет? Как бы то ни было, убедительно вас прошу держать их при себе.

Доктор подмигнул и едва заметно дернул локтем в сторону двери.

Здесь он был прав, излишнее любопытство еще ни одному «пациенту» не продлило жизнь. К тому же Дима не находил в себе сил разбираться еще и с этими причинами. Мало ли кому понадобились кукловоды. Партия могла решить, что они от нее что-то скрывают, например, информацию о Солнце, изобетоне или еще какую-нибудь тайну с дохрущевских времен. Или посчитала, что теряет контроль над важнейшим рычагом давления на ликвидаторов.

Вдруг дело вовсе не в Партии? Что, если появилась новая сила и осмелилась на двойную игру?

Очередная информация, или Дима додумал сам?

Доктор обшарил взглядом пустой стол и рассеянно нахмурился.

– Папку забыл… – Он пошлепал себя по карманам и достал из одного рацию, та умещалась в ладони. – Принесите папку. Синюю такую, ну вы знаете. Спасибо.

Дима коснулся висков. Уже вторую смену его мучила головная боль, плескалась в черепе токсичной ртутью с каждым поворотом шеи. Все-таки сотрясение?

– Дмитрий. Как вы, должно быть, заметили, я веду с вами разговор на равных. Я специально открыто проговорил детали нашего… хм-с, небольшого эксперимента, чтобы у вас не оставалось сомнений – вы не какой-нибудь подопытный. Вы, смею выразиться, помощник нам и товарищ.

Он «вибрировал» все сильнее, или же это у Димы так обострились чувства. От ушей доктора начинали расплываться цветные пятна, будто масляная пленка на воде.

В палату вошел человек в защитном костюме. Как всегда, в маске, но вибрации выдавали в нем одного из «купальщиков», Семена Яковлевича. Дима схватился и оторвал двумя пальцами заусенец со своего края стола, чтобы хоть немного отвлечься от накатывающей дурноты.

Семен Яковлевич положил перед Димой синюю папку. Замер с вытянутой рукой на мгновение, осмысливая свое последнее действие, и, спохватившись, под недоуменным взглядом доктора придвинул папку к нему. Тотчас поспешил уйти, прикрыв за собой дверь.

Доктор посмотрел ему вслед так, как если бы застал на рабочем месте за курением говняка.

– Мда-с… Как бы то ни было, мы с вами люди подневольные. Кое-кто уже успел усомниться в моих методах. Они считают, что с вами здесь обращаются слишком мягко, что необходимые сведения следует получить иначе. Что скажете? Не уверен, что смогу долго их переубеждать… Так помогите мне, дайте им хоть что-нибудь! Сосредоточьтесь на своих способностях…

Дима сидел, свесив потяжелевшую голову, вся жидкость в ней будто скопилась у глазниц, давила на зрительный нерв. Стоило прикрыть веки, и тьма под ними пульсировала в багровом тумане.

– Ваша проблема, доктор, что вы лезете туда, где ничего не смыслите, – проговорил он чужим голосом. Слюна капала с оттопыренной губы ему на руки, но он не мог это остановить, не мог замолчать. – Пытаетесь объяснить иррациональное законами логики, внести порядок в чуждый ему хаос. Вы разбираете слизь на химические элементы, будто дело в химии; вы копаетесь в биологии тварей, будто биология здесь что-то значит. Так вы пытаетесь подсмотреть за тем, что не в состоянии ни увидеть, ни познать. Это смешно. Вы смешны. И трухлявые перила вашей науки не уберегут вас от падения с этой лестницы.

Доктор придвинулся поближе и положил локти на стол, спросил заинтересованно:

– Ни увидеть, ни познать… Вы ведь о Самосборе? Можно подумать, вы знаете больше…

– Хаос. Гражданин решает уйти сегодня пораньше и выполняет работы меньше положенного. Он знает, что это наказуемо, поэтому действует осторожно, чтобы никто не заметил. И никто не замечает, ведь остальные поступают точно так же, включая его начальника. Гражданин решает не стоять в очереди на распределителе, как это делают все, и находит барыгу через Гнилонет. Гражданин бросает рубашку на стул вместо того, чтобы повесить в шкаф. Гражданин решает изменить привычке и съесть биоконцентрат холодным. Хаос в мелочах.

– Дмитрий, вы в порядке? Я опять вас не понимаю…

Среди тумана обеспокоенное лицо доктора выглядело размытым, идеально ровным, как у тварей из подвала. И ярким от окружающих его разноцветных сполохов.

Эфир вибрировал как никогда, и это было куда хуже голосов. Диме казалось, что все его клетки колеблются в унисон, трутся друг от друга, причиняя неимоверную боль. Он продолжал говорить, все ускоряясь, рискуя откусить себе язык.

– Поведение – лишь верхние этажи, хаос в самом фундаменте. Мы забыли туда вход, выстроили иллюзию из логики и разума, пытаясь отгородиться от бессознательного хаоса, что амин всеми движет. Придумали себе законы, режимы, партии, общественный строй. Хаос во семв. Дай гражданину достаток, и ему дебут мало; дай развлечение, и он попросит второе; дай покой, и ему нтасет скучно; научи его созидать, и он обязательно что-нибудь разрушит. Дай ему смысл жизни, и он в нем усомнится. Дай ему, дай… адй…

– Дима! Дима, Дима, посмотрите на меня!

– Хаос… Оахс. Ым иамс ысиувптил рсомбсао нажэиат….

Дима свалился со стула прямо в туман. Где-то наверху кричал в рацию доктор, но голоса его не хватало перекрыть то стихийное буйство, что творилось в эфире.

Очередного укола Дима уже не почувствовал.