Проснулся от скрипа за окном. Сходил поставить турку. Пришлось повозиться с конфоркой, огненное кольцо постоянно норовило затухнуть. Кофе пах плесневелыми сухарями.

Пока закипает – покурить.

Обои сморщились и отошли в нескольких местах, в клетках календаря зияла пустота. Под суровым взглядом колхозницы становилось неуютно.

Когда есть больше нечего, сгодится обойный клей: его надо выварить до студенистой консистенции, добавить ложку уксуса или перца, чтобы глотать было не так противно.

Краска на подоконнике пошла волдырями. Рама поддалась не сразу, распахнулась с грохотом рухнувшего серванта, задребезжало стекло. Во рту загорчила «Герцеговина».

Высотка напротив вытянулась так, что и крыш уже не видно, закрыла собой и горизонт, и краны. Солнце пропало. Он высунулся из окна, чтобы увидеть полоску серой хмари, зажатой между зданиями. Небо будто поднялось выше обычного, специально отодвинулось от напирающего бетона.

Внизу скрипела карусель, резала меланхолией тишину. Дети застыли в странных позах, как если бы играли в «море волнуется раз», но некому было коснуться и оживить эти безмолвные фигуры. Карусель вращалась сама по себе.

Он почти решился окликнуть их, перегнувшись через подоконник, как закружилась голова, и он с размаху врезался лбом в оштукатуренную стену.

Боль помогла проснуться по-настоящему.

***

Сенсорная депривация.

Если один из участков мозга поврежден, другие могут частично взять его функции на себя. И наоборот: если отмирает функция, за которую ответственен этот участок, он занимает себя другими задачами. Мозг не любит простаивать.

Операторов погружают в сенсорную депривацию, чтобы отсечь лишнее и усилить сигнал. Так настраиваются биологические антенны.

Снова информация — обрывочная, непрошеная. Дима сомневался, чего ему хочется больше: избавиться от ее источника или разобраться в нем.

Уколов поубавилось. Вместо них на Диму надевали специальную маску, чтобы он не мог ни видеть, ни слышать – силиконовые затычки в ушах, черный непроницаемый пластик перед глазами – только дышать через изогнутую трубку.

Затем его опускали в бак. Соли в воде хватало ровно настолько, чтобы не давать ему коснуться дна, но и не качать его, как поплавок, на поверхности. Температура раствора тщательно контролировалась и совпадала с температурой его тела.

Какое-то время Дима пытался сосредоточится на стуке своего сердца и бое крови в ушах, но этого было ничтожно мало. Рассудок, не зная, за что зацепиться, соскальзывал куда-то в расширяющееся пространство. Тишина и темнота становились тесными вопреки всем законам логики, мозг, оголодавший по контакту с миром быстрее, чем может изголодаться по кислороду, отчаянно искал новые тропы в самом себе.

Дима зависал в пустоте, в абсолютном ничто, пожирающем любую мысль.

В эфире.

«Ищите голос, который громче других, – инструктировал его доктор перед погружением. – Представьте, что кто-то стоит у них за спинами и шепчет им на ухо. Постарайтесь узнать о нем что-нибудь. Понятно?»

Дима кивал, хотя ничего ему понятно не было. Так искать самого громкого или того, кто шепчет?

В чистом эфире голоса звучали звонкими колокольчиками. Он по-прежнему не различал отдельных слов, зато отлично разграничивал их в пространстве. Чувствовал каждое из сотен направлений, тянущихся во все уголки Гигахруща. Знал, на сколько этажей надо спуститься или подняться, через какие килоблоки пройти, какими лифтами воспользоваться, чтобы найти каждую из ближайших антенн. Услышат ли они его, если он сам заговорит?

Среди этого хора собственные мысли казались неповоротливыми и ненужными. Доктор и его руководство, кем бы они ни были, пытались воспроизвести условия операторских… чтобы что? Найти того, кто отдает девочкам приказы? Получается, они сами не знают…

Дима решил во что бы то ни стало сохранить эту мысль, не дать ей затухнуть. Даже если это единственное, что ему удастся забрать с собой из бака.

Разве операторов сначала не сводят в их ванных с ума, отдавая на растерзание бессознательному, выжигая им мозги до состояния полуживого проводника?

Если подумать, он не так уж далек, он видел червоточины на снимках. Брат говорил, что все это место построено на безумии. Так чего удивляться, если выбрался таким из подвала?

…Время в баке растворяется вместе с телом, Дима и приблизительно не смог бы сказать, когда его вытащили. Пока его обтирали полотенцем, он пытался проложить мысленную черту между тем Гигахрущем, о котором знал всю жизнь, и тем, который увидел сейчас. Реальный мир резко контрастировал с эфиром, и контраст этот был не из приятных.

– Так-с, Дмитрий! Ну что же вы молчите? Заметили что-нибудь?

Дима не заметил.

***

И все же, чью жизнь он проживает в своих видениях? Кого-то из первых новоселов будущей Гигахрущевки? С обычными снами все просто: они кажутся реальными и осязаемыми лишь в моменте, но после пробуждения иллюзия обязательно развеивается.

Вот только не развеивалась, хоть убей. Как и не просыпался вовсе.

Этот сон был другим.

Знакомая картинка: их кухня, мать у плиты разливает по стаканам кипяток; на табурете Серега с папиросой в зубах, голова его запрокинута, чтобы окровавленные комочки ваты не выпали из носа; Алина с линейкой измеряет длину платья – не слишком ли коротко подшила.

Впрочем, и не картинка вовсе. Время на кухне замерло для всех, кроме Димы.

Он обошел их по кругу одного за другим. Касался лбом их плеч и подолгу стоял, беззвучно глотая слезы. Казалось, минула целая вечность с того момента, как он вот так мог почувствовать тепло матери. Сон вобрал в себя все детали, позволяя рассмотреть каждый волосок в щетине брата, вдохнуть запах Алининых волос.

Дима отлично помнил эту смену. Сереге разбили нос на распределителе за место в очереди, и мать едва отговорила Диму идти искать виновников и восстанавливать справедливость. Кипятила чайник, хотя никто ее об этом не просил – горячая вода никому не полезла бы в горло. Полина тянула время: пока чайник грелся, братья остывали. Тогда они впервые заметили, как она налегает на свои успокоительные капли, и никуда не пошли. Нервы близких порой важнее справедливости.

А вот Алина с платьем промахнулась и открыла колени на полтора сантиметра больше положенного, уже завтра она схлопочет очередной выговор на производстве. Ей урежут паек, и Диме придется делиться с ней биоконцентратом до конца квартала.

Но это же нечестно! Отчего даже подсознание выбирает мучить его, не дает оживить самых дорогих ему людей, увидеть их улыбку, обняться по-настоящему… Дурацкий, дурацкий сон!

Разве что мозги его затеяли все это не ради ностальгии.

В темной прихожей лежала полоска света из приоткрытой спальни. Диме не хотелось покидать кухню, пусть и застывшую в безмолвии. Оставлять тех, по кому так скучал. Он боялся, что, если уйдет, по непредсказуемой логике снов не сможет вернуться.

Но не хватило сил противиться смутному провидению, влекущему за собой. Где-то здесь ждала его информация.

Их комната выглядела так же, как он и запомнил. Даже пыль за настольной лампой никуда не делась. В изголовье своей кровати Дима увидел книгу: зеленая обложка, сбитые углы; краска слезла с букв, и название возможно прочесть только по едва заметному тиснению.

«Общая теория изобетона».

Откуда у них взялась эта заумная книга, Дима никогда и не задумывался. Стояла, циклами, забытая рядом с учебником по сопромату, коммунистическим манифестом Маркса и патриотическими виршами, одобренными Культотделом пропаганды Гигахруща.

В детстве они с Серегой брали увесистый зеленый томик, чтобы пофантазировать о забавных закорючках в формулах или посмеяться от незнакомых слов. «Трансцендентально», «репликация»… Пролистывали от начала в конец, представляя себя важными учеными какого-нибудь НИИ с верхних этажей.

Дима открыл книгу. Все главы на месте. Интересно, будет ли его мозг додумывать содержание или он действительно видит то, что попало ему на сетчатку много циклов назад? Дима где-то слышал, что из памяти вообще ничего не пропадает, даже то, что кажется забытым, лишь оседает на темном дне подсознания, придавленное грудой нового опыта.

Слышал от кого? Как теперь отличить собственные знания от вездесущей информации?

Дима придвинулся ближе к лампе и принялся читать.

Доктор становился все изобретательнее в своих запросах.

– Представьте, что операторы читают с бумажки. Попробуйте рассмотреть ее. А еще лучше, попробуйте рассмотреть тех, кто им эти бумажки дает.

Диму «купали», как лаборанты прозвали это между собой, все чаще, но без видимых результатов. Зато теперь голоса не донимали его, как прежде. Стоило ему вылезти из бака, и усилием воли получалось отключить их, как выключают надоевшее радио.

Как выяснилось, не одни они занимали эфир. Сенсорное голодание довело Диму до того, что он начал различать вибрации. Особые, трудноуловимые, они не были колебанием воздуха или поверхностей, не определялись слухом или чувствительностью кожи. Он вообще сомневался, что у человека существует орган, предназначенный для их восприятия.

Тем не менее они были повсюду: в коридоре за стеной, этажами выше и ниже. Они перемещались по лестничным клеткам и лифтовым шахтам.

Догадка не заставила себя долго ждать: вибрировали люди.

***

Общая теория изобетона.

Слишком много теории. Гипотез, предположений.

И все же Дима вынес одно занимательное – если так можно говорить о почерпнутом из приснившейся книги. Оно никак не шло у него из головы.

Некий академик Смирнов пришел к выводу, что именно изобетон стал когда-то причиной бесконтрольного самовоспроизведения блоков. Иными словами, являл собой ключ к началу Гигахруща.

А значит, однажды может обернуться ключом к его концу.