Новобранец в одних трусах сидел на кушетке и оглядывался с выражением всем довольного человека. Холодные отблески на белом кафеле, запах хлорки от вымытого пола, сифилис и гонорея с развешанных по стенам венерологических памяток и даже седеющая медсестра с молоточком в руках – он находил развлечение во всем.

Медсестра тюкнула одно его колено, затем другое и громогласно заявила:

– Рефлекс!

Врачиха за столом сделала пометку у себя в записях.

– Сюда встань, – позвала медсестра стерильным голосом. – Плечи ровно. Рост: сто восемьдесят три!

Снова царапнуло бумагу железное перо.

– Теперь сюда.

Новобранец ступил босыми ногами на холодные весы, медсестра сдвинула гирьку туда и обратно.

– Вес: восемьдесят четыре!

Иногда ему снилось, как он возвращается в школьные времена. Для взрослых мозгов страхи и проблемы пятиклассника невообразимо мельчали на черном фоне жизненного опыта, и с этим рафинированным сознанием он другими глазами смотрел и на свой старый кабинет, и на оболтусов за соседними партами, и даже на грымзу-математичку, выпившую когда-то немало его крови. Детство, яркое, как пионерский галстук, и мягкое, как щеки матери, во сне лучилось простотой и беззаботностью. Просыпаясь, он еще долго лежал, обхватив себя руками и задержав дыхание, боясь вместе с воздухом из легких выпустить и растерять тепло воспоминаний.

Подобное чувство его посетило и сейчас.

– Трусы спустить, – скомандовала медсестра. – Нагнись.

Она присела позади и резко развела его ягодицы костлявыми пальцами.

– Куришь?

– А что, пахнет?

Ему правда было смешно.

– Тоже мне, остряк…

«Будешь Дмитрием Гариным, – объяснил Главко. – Документы его в Корпусе уже лежат, но в лицо его там никто не знает. И не узнают уже».

– Что со спиной? Шрамы откуда?

– Так с производства. Прогуливал технику безопасности.

– Угу, – недоверчиво буркнула медсестра, разглядывая его лопатки. – Видали мы такое «производство», в пьяных драках у вас у всех такое «производство». Людк, ты глянь, чем такие можно оставить? Будто ванну с бритвами принял.

Потом ему светили фонариком в зрачки и уши, залезли в рот, противно надавив плоской ложкой на корень языка, заставили показать руки и почему-то с особой внимательностью изучили его ногти. В довершении ко всему он без запинки прочитал нижнюю строчку с плаката, поочередно прикрывая глаза.

– Годен! – Врачиха грохнула штампом и, впервые оторвавшись от своих бланков, стянула с носа очки. – Один вопрос.

– Да?

– Почему ты постоянно улыбаешься?

***

Капитан Глеб Самойлов – а ныне рядовой Дмитрий Гарин – был самым заурядным из новобранцев. На построение он поспевал далеко не первым, но и не в числе последних, собирал и разбирал автомат так, чтобы едва-едва уложиться в норматив, а на отведенном под стрельбище этаже мазал не реже остальной «зелени». Даже подшиваться старался небрежно, но не из ряда вон.

За подворотничок ему впервые и прилетело.

– Че лыбишься, зубы лишние? – вызверился на него старшина.

– Никак нет, товарищ серж…

Еще одна затрещина, звонче предыдущей, обожгла ухо.

– Риторический вопрос – это…

Секундная заминка чуть не стоила Глебу печени, тычки старшины отличались не столько силой, сколько хирургической точностью.

– Риторический вопрос – это…

– Вопрос, не требующий ответа, – простонал Глеб, держась за бок.

– Так а хули ты пасть тогда разеваешь, если не требующий?

Глеб молчал, раздумывая, риторический ли это вопрос.

– Переделывать будешь, пока меня гордость за тебя не возьмет, понял? За каждый просранный сантим подшивочной ткани – наряд вне очереди. И сотри уже эту ублюдскую улыбку…

В своем расположении Глеб дедовщину не приветствовал, хотя и вынужденно признавал порой ее воспитательную эффективность. К тому же на его памяти старшие не загоняли молодняк совсем уж в кровавые сопли, прекрасно понимая, что вчерашняя «зелень» однажды возьмет боевое оружие и рука об руку выйдет с ними на этажи.

Заранее не предугадаешь, на чьем плече тебя потащат в санчасть.

Но с того случая в каптерке старшина отчего-то невзлюбил Глеба особо. Наряды шли вперемежку с побоями, отгрызая по нескольку часов от времени на сон, тянули силы не хуже зачисток. Глеб не жаловался, за эти полцикла он и так почти разучился спать.

– Что-то с тобой не так, знать бы что… – рассуждал старшина между ударами.

Бил без предупреждения, но висящий на турнике Глеб всегда успевал подготовиться.

– Ты вроде бы как все, но…

Кулак старшины вре́зался Глебу в живот, и внутренности сжались в тугой комок, мышцы пресса будто прижгли раскаленной сковородкой.

– …твои портки сухие и совсем не пахнут. Понимаешь, о чем я?

«А ты поближе понюхай, сержант».

Следующий хук заставил Глеба покачнуться.

– Видишь, вон там стоит товарищ ефрейтор? Угадаешь, почему его зовут Чугуном? Потому что его хоть ломом пизди, ему все нипочем.

Еще два быстрых удара подряд в то же место.

– Это были одиннадцатый и двенадцатый. Со мной даже Чугун разжимает руки после десяти.

Глеб научился прятать улыбку. Старшина ему нравился: толковый боец с развитым инстинктом, тот быстро почуял неладное, но по неопытности действовать решил излишне прямолинейно, размахивал молотом, когда нюхач попрозорливее подобрался бы с пинцетом. Да, сноровки чекиста ему явно не хватало.

Дело поправимое. Совсем скоро старшина поймет, что все это время искал врагов не там.

Кто-то из сослуживцев с уважением смотрел на новичка, которому доставалось больше остальных, другие косились с жалостью. Глеб изучал их в ответ.

«Все начинается с одного рукопожатия, – наставлял его Главко. – Тебе нужно ядро. Собери вокруг себя тех, кого уважают, к кому прислушиваются. Тех, за кем пойдут».

«Хоть с личным составом меня работать не учи», – отвечал Глеб.

– …Их методы безнравственны, а идеи в высшей степени деструктивны, – с жаром распинался перед ликвидаторами усатый политрук. – У них всего одна задача – дестабилизировать социалистическое общество, внести смуту в умы трудящихся, сбить с проторенной тропы…

Он так увлекался, что вечно забывал уточнить – у кого «у них». Кто эти невидимые «враги народа», так рьяно желающие обрубить тросы, несущие их общий лифт к «светлому будущему»? Очевидно, всякий, на кого покажут пальцем при ближайшей зачистке.

– …Партия кормит нас и наши семьи, Партия обеспечивает нас всех светом и чистой водой, Партия хранит порядок в наших жилых ячейках и наших килоблоках! Так позволим ли мы тем, в ком ни стыда ни совести, тем, кто плюет на ваше благо ради собственного, тем, чье потребительство подобно плесени разносится по этажам, позволим ли мы им растоптать то, ради чего трудились наши отцы и деды…

Вот таких первыми гнать надо, причем ссаными тряпками, думал Глеб. Такие мозг промоют не хуже процедурных, и никакие операторы потом не нужны.

В его части политработа была пустой формальностью, строчкой в журнале военной подготовки, печатной буквой закона, за исполнением которой никто не следил. Но здесь Главко постарался на славу и позаботился поставить все на хорошо смазанные рельсы.

Глеб осторожно распрямился на неудобном стуле, стараясь не слишком напрягать отбитые мышцы живота, и в очередной раз тайком огляделся. В первую очередь его интересовали те, к кому не лип деготь пропаганды, – все, кто зевал, клевал носом, скучал и откровенно не слушал. Благо таких оказалось большинство.

Куда больше смущали сидящие в первом ряду. Внимающие каждому слову. Они будут всегда, им не нужны голоса в голове, чтобы выслужиться, чтобы почувствовать причастность к власти, довлеющей над народом. Слепые разумом и сердцем, они удержат режим на своих плечах.

«Потери будут, даже не думай пригреть надежду на этот счет, – звучали в голове слова Главко. – Но какие именно, зависит только от тебя».