Врожденная гениальность Дизеля теперь получила поддержку в виде университетского образования. Впервые в жизни у него не было проблем с зарабатыванием денег. Едва Рудольф сдал выпускные экзамены, фон Линде предложил ему работу.
Холодильные машины, выпускаемые компанией Sulzer Brothers, шли нарасхват в Германии и в Швейцарии. Фон Линде решил, что Дизель с его французскими корнями идеально подходит для работы на новом заводе в Париже, который занимался продажей и обслуживанием устройств во Франции[38]. Барон Мориц фон Хирш приобрел права на французские патенты фон Линде и выстроил производственное предприятие на набережной Гренель, неподалеку от того места, где вскоре будет возведена Эйфелева башня. 20 марта 1880 г. Дизель начал работать здесь в качестве ученика со скромным жалованьем 1200 франков в год, на которые, впрочем, можно было сносно существовать.
Уже к декабрю фон Линде повысил Дизеля до директора парижского завода, удвоив его зарплату. К августу 1881 г. он вновь увеличил его жалование — теперь юноша получал 4800 франков в год.
Sulzer Brothers изготавливала на других своих заводах необходимые детали и комплектующие, после чего отправляла их Дизелю, отвечавшему за проектирование, сборку и установку машин. Для 23-летнего юноши это была огромная ответственность — впрочем, вполне соразмерная его талантам.
Покупатели машин фон Линде использовали их для промышленных задач: например, чтобы охлаждать пивоваренные баки, в больших объемах хранить мясо и другие скоропортящиеся продукты. Процесс не предполагал использования чистой воды, лед из которой был бы пригоден для пищевых целей. Но Дизель осознал, что на рынке имеется спрос и на столовый лед для ресторанов и домашнего употребления — настолько чистый, чтобы его можно было опустить в бокал.
Не прошло и года, как Дизель получил свой первый патент. 24 сентября 1881 г. французские власти выдали ему патент на «чистый лед в бутылках». Через месяц — патент на кусковой пищевой лед. Дизель успешно справлялся с повседневными служебными обязанностями, на досуге удовлетворяя свою врожденную жажду инноваций. И все это время продолжал размышлять над загадкой эффективности двигателей, которая так увлекла его в университетские годы.
С небольшим количеством денег в кармане Дизель стал настоящим щеголем. Теперь он носил шляпу стетсон, популярную в Америке того времени (нет, не ковбойскую, скорее она походила на котелок), и костюмы, подогнанные по фигуре. Прежде он наблюдал за сословием богачей лишь издалека: многие из его сокурсников были из обеспеченных семей, его наставник фон Линде уже был баснословно богат, даже небедные отцовские клиенты приковывали его взор во времена парижского отрочества. Детство и юность Рудольф провел в истрепанной одежде, которую старательно зашивала мать. Теперь же, получив в свое распоряжение кое-какие свободные средства, он наконец сумел частично удовлетворить давно подавляемое желание обзавестись изящными вещами.
На покупку стетсона, возможно, повлияло первое в жизни любовное увлечение. Сердце юноши пленила американская разведенная дама, проживавшая в Париже, — миссис Фуллертон. Их познакомила в 1880 г. Эмма, сестра Рудольфа.
5 декабря 1880 г. Фуллертон писала о нем Эмме: «Приятный, скромный, утонченный молодой человек! С артистическим, художественным темпераментом и превосходящий своим умом большинство молодых мужчин. Мне кажется, я неплохо его понимаю»[39].
Несколько месяцев спустя, когда миссис Фуллертон решила вернуться в Америку, Дизель чуть не бросил работу у фон Линде, вознамерившись последовать за своей возлюбленной. Изобретатель писал сестре, что миссис Фуллертон притягивает его сердце, «как Северный полюс магнитную стрелку». В конце концов женщина возвратилась на родину одна, а Рудольф остался в Париже.
Почти каждый четверг Дизель отправлялся вечером к своему другу Эрнесту Брандесу, выходцу из Германии, ныне — преуспевающему парижскому коммерсанту. Однажды, вскоре после отбытия Фуллертон, он с удивлением встретил в доме друга красивую незнакомку. Ее звали Марта Флаше; Брандес только что выписал ее из Германии в качестве гувернантки для своих детей. Это была голубоглазая блондинка с потрясающей фигурой, остроумная и обаятельная. Она обожала играть на фортепиано и прекрасно пела по-английски, по-французски и по-немецки. Марта читала последние британские романы и труды французских философов, к тому же отлично разбиралась в изобразительном искусстве. Она руководила воспитанием детей, сама будучи особой утонченной и хорошо образованной, точно как мать самого Рудольфа, до замужества служившая гувернанткой.
В последующие недели Рудольф не пропускал ни одного четверга у Брандеса, а вскоре добавил к ним еще несколько будних вечеров, чтобы чаще петь вместе с Мартой и аккомпанировать ей на фортепиано. Рудольф отмечал, что они оба «питают жадный и обширный интерес ко всякого рода искусству»[40].
Они полюбили друг друга. Впрочем, не все друзья Рудольфа с энтузиазмом отнеслись к перспективе его женитьбы на Марте. Рудольф говорил по-французски без малейшего акцента, в Париже его принимали за местного уроженца, каковым он, собственно, и являлся. Но немецкие корни Марты мгновенно бросались в глаза его парижским друзьям. Она разговаривала по-французски с сильным акцентом, так что у нее не было особых надежд стать своей во Франции. Такой брак был невыгодным для Рудольфа с точки зрения карьеры.
Но Рудольф никогда не мыслил такими категориями ни в вопросах работы, ни в любви. Он всерьез собирался жениться.
В мае 1883 г., когда Дизель готовился к напряженному рабочему лету, Марта уехала в долгую поездку в Германию. Ей давно хотелось увидеться с родными, а кроме того, она была не прочь завязать хорошие отношения с родителями Рудольфа, которые к тому времени перебрались в Мюнхен.
На протяжении этих нескольких месяцев разлуки томившийся Рудольф написал Марте несколько писем, которые кажутся плодом пера скорее поэта, чем ученого. 16 мая он поведал, как грезил наяву, воображая, что ему слышится ее голос: «Тело мое делалось все легче и легче, словно бы отрываясь от земли, переставая быть материальным, и я услышал сладчайший ангельский голос, произносящий: „Рудольф, я люблю тебя“».
Спустя несколько недель, вновь являя поэтическую сторону своей натуры, Рудольф описывал то особое равновесие, которое Марта вносит в его существование, наполняя его жизнь светом и счастьем: «Будь моей звездочкой, освещай для меня тьму, глубокую тьму моего сердца, ведь мое сердце — точно неосвещенное озеро, окруженное черными елями и скалами, и вода в нем так черна по ночам, что никто не может проникнуть в нее взглядом. Но когда такая звездочка начинает испускать свое золотистое сияние, озеро тысячекратно отражает его в своих волнах и утрачивает черноту, теперь оно лучится и переливается, оживая под светом своей звезды».
Рудольф пылко добавлял: «Еще два-три письма, и после я напишу лишь — я иду, я лечу к тебе, в твои объятия, из которых я не хочу вырываться до конца жизни. Ни одну женщину еще не любили так сильно, как тебя, ни одну, и ни один мужчина не испытывал такого сильного ожидания радости, как я, — с тех пор, как ты сказала, что желаешь отдать мне свою любовь, свое сердце и свою жизнь»[41].
Рудольф женился на Луизе Марте Флаше в Мюнхене 24 ноября 1883 г. Скромную и немноголюдную церемонию посетили Теодор с Элизой, а также Кристоф Барникель с молодой женой — ею стала не кто иная, как Эмма, сестра Рудольфа, которая была на 27 лет младше мужа. Первая жена Барникеля Бетти, кузина Теодора, умерла от тифа двумя годами ранее.
Вторая женитьба Барникеля изменила его отношения с Рудольфом: теперь он был не столько его дядей, сколько мужем его сестры. Этот брак еще больше сблизил Дизеля с сестрой и Барникелем. Эмма отчасти заполнила пустоту, оставшуюся в жизни юноши после смерти Луизы. Рудольф активно переписывался с Эммой. Особенно часто они обсуждали все более странное поведение родителей, которые перешли на попечение Рудольфа. Теодор часто писал ему, прося выслать денег. Сын вполне готов был поддерживать родителей, но испытал нешуточную досаду, когда узнал, что деньги идут на мистические занятия, которым упорно продолжал предаваться Теодор. В своей переписке Рудольф и Эмма выражали общее для обоих раздраженное отношение к отцу. Об этом Рудольф часто писал и Марте: «Знаю по опыту, что однобокие занятия спиритизмом способны сделать из человека сущего глупца…»[42]
В том же письме он сообщал о вере в ценность свободного мышления, не скованного догмами: «Необязательно быть спиритом, или протестантом, или католиком, или иудеем, чтобы ощущать в своей груди истинную любовь к человечеству и проявлять ее в меру своих возможностей. Чем меньше ты цепляешься за конкретные мнения, тем более ты открыт, тем свободнее твои воззрения, тем терпимее ты к своему ближнему, тем больше ты его любишь».
Однако среди тогдашних парижан вовсе не царили терпимость и любовь по отношению к немцам. Рудольф начал ощущать социальную напряженность в городе. Некоторые французские друзья стали отдаляться от него — главным образом из-за того, что супруга Рудольфа была немкой. В стране вновь поднималась волна французского национализма. В середине 1880-х многие политические кандидаты завоевывали свои посты, выступая перед избирателями с позиций национального возмущения, раздувая пламя обиды на послевоенные репарации размером 5 миллиардов франков и на потерю Эльзаса и Лотарингии по условиям мирного соглашения, подписанного по итогам Франко-прусской войны. После краткого спада негативного отношения к немецким гражданам сразу после капитуляции Наполеона III в 1871 г. общественные настроения в Париже вновь стали враждебными по отношению к ним.
Но для нашего героя это были малозначительные проблемы. Рудольф был вполне способен управиться с родителями и всегда мог покинуть Париж, если ему захотелось бы.
Его занимал гораздо более серьезный вопрос. Он по-прежнему очень много размышлял над грандиозными планами, которые начал вынашивать еще в Аугсбурге: как сконструировать более эффективную тепловую машину?
Дизель сознавал: продажа и обслуживание холодильных машин фон Линде вовсе не то будущее, которое он для себя видит. Остаться у фон Линде? Это означало бы хороший заработок и инженерный престиж. На такое жалованье он мог бы хорошо обеспечивать жену, будущих детей и даже родителей. Но Дизель чувствовал, что предназначен для большего.
Амбиции Рудольфа выходили за рамки чисто научного интереса повышения эффективности двигателя. Он твердо верил: конструкция компактного и экономичного мотора способна обеспечить доступными источниками энергии небольшие предприятия в сельской местности. Появление такого устройства подорвало бы тенденцию к сосредоточению крупных заводов и фабрик в больших городах, где тысячи рабочих ютятся в тесных и грязных жилищах, а между тем сельская экономика приходит в упадок. Наряду с чисто инженерной целью Рудольфу рисовалась и соответствующая социальная. Успех для него означал бы не только то, что он лично избежит возвращения в неприглядный многоквартирный дом. Он хотел вообще разрушить положение вещей, при котором люди вынуждены тесниться в таких комнатках.
В июне 1883 г. он писал Марте: «Наша цель должна состоять не в том, чтобы улучшить какое-то туманное грядущее состояние человека. Вместо этого нам следовало бы помогать нашим братьям уже на этом свете, по-настоящему усовершенствуя положение человечества, уничтожая бедность в меру наших способностей. Мне представляется, что это более понятная религия, нежели та, которая пренебрегает земным в угоду неведомому будущему. Иисус не учил протестантству или католицизму, не призывал ходить в церковь или произносить проповеди. Он учил любви к человечеству»[43].
Дизель не мог одновременно служить и своему покровителю фон Линде, и этим грандиозным планам. От практической работы на заводе фон Линде его вечно отвлекали теоретические рассуждения насчет более эффективного мотора и того, как подобный двигатель мог бы сгладить дисбаланс сил между крупным и малым бизнесом.
Позже разоблачители Дизеля, нашлись и такие, посмеивались над ним: как человек, чья научная подготовка ограничивается холодильным делом, может построить тепловой двигатель? Дизель в ответ отшучивался в манере настоящего ученого: абсолютный ноль — минус 273 °C. Все, что выше этого, уже является теплом.
Опыт работы с охладительными системами, особенно с сильно сжатыми газами, позволил Дизелю выработать необычный инженерный подход и создать конструкцию двигателя, совершившую настоящий переворот в технике. В 1913 г. он писал, оглядываясь назад с высоты прожитых лет: «Как рождается идея? Быть может, иногда она ударяет в вас подобно молнии, однако по большей части развивается медленно и постепенно, посредством интенсивных изысканий, через бесчисленные ошибки»[44].
По-прежнему живя в Париже и управляя заводом фон Линде, Дизель с 1883 по 1889 г. ухитрялся еще и заниматься своим собственным проектом — разработкой тепловой машины на сжатом газе. Конструкция предполагала внешнее, а не внутреннее сгорание, и цель Рудольфа состояла в повышении эффективности двигателя. Вначале он выбрал аммиак, поскольку уже много работал с этим газом как с хладагентом и, кроме того, учитывал, что температура кипения аммиака намного ниже, чем у воды{31}, а значит, для создания аммиачного пара требуется меньше энергии, чем для водяного. Заменив воду аммиаком, можно было тем самым экономить энергию, снижая количество теплоты, необходимое для создания нужного давления пара в системе.
Но аммиак весьма летучий, к тому же опасный газ. И потом, такая схема все равно требовала какого-то внешнего источника тепла, чтобы создавать пар нужного давления. Этот период экспериментирования имел большое значение для общего хода размышлений Рудольфа о конструкции двигателей. Дизель понимал, что даже усовершенствованный паровой двигатель принесет немало пользы, поскольку промышленного двигателя внутреннего сгорания все еще не существовало. В 1886 г. Карл Бенц явил миру свой трехколесный автомобиль, снабженный двигателем мощностью 2/3 лошадиной силы, но такой мотор вряд ли пригодился бы на заводе. Однако конечной целью Рудольфа было все же не создание усовершенствованной паровой машины, а разработка практически применимого двигателя внутреннего сгорания. В голове у него была туманная мысль, возникшая еще в университетские годы, которая подсказывала, что он пока движется по неверному пути.
Рудольф буквально разрывался между своим излюбленным проектом и рутинной работой на фон Линде. Он начинал все сильнее ощущать напряжение. 28 июля 1884 г. Дизель писал Марте: «Мне надоело чинить механизмы. Я вечно на кого-то срываюсь, даже когда этого не следовало бы делать»[45].
Кроме того, его жалованье стало сокращаться. Зима 1884/85 гг. выдалась в Западной Европе необычайно холодной. Вокруг было полно природного льда, поэтому холодильные машины фон Линде продавались скверно. К тому же продолжался подъем французского национализма — не самые подходящие условия для того, чтобы успешно торговать немецким товаром на французской территории. Испытывая все более острую нехватку средств, упрямый Дизель, однако, не прекращал эксперименты с тепловой машиной, питаемой аммиаком.
По-прежнему трудясь на двух работах, одна из которых, разумеется, не оплачивалась, он два года спустя, 27 ноября 1886 г., писал Марте: «Меня мучает ужасная бессонница, из-за нее мне кажется, что я вечно живу в каком-то сновидении»[46].
Но цель Дизеля стала наконец обретать четкие очертания. Его представления о конструкции новой тепловой машины пока были довольно смутными, зато он намечал все более конкретные планы насчет ее социального и промышленного использования. В мае 1887 г. он составил четырехстраничный список «коммерческих применений» своего компактного и эффективного, но пока лишь гипотетического двигателя для ремесленников и малых предприятий. В числе этих сфер применения были «стоматология, ювелирное дело, ткацкое производство, столярное ремесло, типографские работы, бытовые домашние задачи, рестораны, небольшие суда, водяные насосы, больницы»[47]. Цель Дизеля состояла в том, чтобы предоставить мелким ремесленникам и мастеровым, таким как его собственный отец, доступ к источнику энергии не менее удобному и выгодному, чем тот, которым пока может пользоваться лишь крупная промышленность. Представления о будущем удалось сформулировать, но Рудольф с досадой сознавал, что до воплощения этих представлений на практике еще очень далеко.
В июле того же года он написал Марте о своей работе над аммиачным двигателем. Это письмо хорошо отражает тоску и страдания, которые многие гениальные изобретатели испытывают в тяжелый период: «Ухожу на весь день, обедаю в каком-нибудь заведении, возвращаюсь поздно вечером. После ужина записываю впечатления дня. Сплю очень плохо; половину ночи лежу без сна, без конца обдумывая всякие вещи. Если я все-таки сумею добиться успеха, для меня это будет как выход на свободу после многих лет, проведенных в темнице. Пока же я живу в состоянии какого-то отчаянного, безнадежного возбуждения»[48].
25 декабря 1887 г. Рудольф признавался Марте: «Явственно ощущаю, как мои связи с компанией Линде стремительно тают. Понимаю, что в будущем должен взяться за что-то новое — но за что?»
Конечно же, он надеялся как следует «взяться» за тепловую машину, однако при всем энтузиазме ему пока как-то не хватало дерзости посвятить этому проекту все свое время.
Фон Линде, наконец осознав, что его протеже встал на путь, с которого его никак не сбить, предложил решение проблемы. Он понимал, что Рудольф не сможет служить управляющим предприятия у кого-то еще даже при самом высоком жалованье, поэтому предложил ему стать независимым торговым агентом по продаже и обслуживанию изделий фон Линде во Франции. Это позволило бы Дизелю управлять собственным бизнесом и по-прежнему получать доход, при этом освободиться от обременительной должности управляющего заводом. Такая перемена стала первой трещиной в профессиональных отношениях Дизеля и фон Линде, зато парадоксальным образом укрепила их личную связь.
Став независимым торговцем, Рудольф смог уделять больше времени работе над новым двигателем. Он переживал вспышки оптимизма, которые перемежались приступами отчаяния. Во время одного из оптимистичных периодов Дизель даже зарезервировал себе место на предстоящей Всемирной выставке, которая должна была пройти в Париже в 1889 г., рассчитывая показать там свою аммиачную тепловую машину. В эту же пору Рудольф писал родителям в Мюнхен, что иногда встречает на парижских улицах Гюстава Эйфеля, когда тот устраивает себе краткие перерывы, отвлекаясь от строительства башни. Дизель восхищался коллегой-инженером.
Однако всего через несколько недель после подачи заявки Рудольф отозвал ее. В своих заметках он подчеркивал: «Отложить не значит сдаться. Я отступаю, чтобы прыгнуть вперед»[49].
И все же Дизель кое-что представил на Всемирной выставке 1889 г. На мероприятии, которое посетили в общей сложности 28 миллионов человек, Рудольф показал очередную холодильную машину фон Линде. Хотя и чувствовал при этом горькое унижение: окончив университет почти 10 лет назад, он остается каким-то торговцем чужими товарами и достижениями. Уныние усилилось, когда Дизель узнал о двух участниках выставки, чьи экспонаты породили невероятный ажиотаж. Карл Бенц представил «патентованный автомобиль Бенца», а Готтлиб Даймлер — свой четырехтактный двигатель с системой сгорания; тот и другой работали на очищенном бензине. Нет никаких доказательств того, что Даймлер и Бенц прежде были знакомы или знали о работе друг друга. Эти революционные свершения в области моторной технологии явились миру совсем рядом с выставочным стендом Дизеля, где он смиренно показывал холодильные устройства фон Линде, втайне испытывая позор.
На протяжении всей выставки дела у Дизеля шли все хуже и хуже. Поневоле вспоминается, как в 1870 г. мальчику пришлось бежать с семьей из Парижа. Теперь же он писал родителям в Мюнхен: «Должен признаться, здесь все стало так шатко, что я постоянно готовлюсь к эмиграции»[50]. В этом письме он возлагает основную вину за царящий во Франции страх войны на Бисмарка. Канцлер в 1889 г. вел ожесточенную борьбу за контроль над Германией с молодым кайзером Вильгельмом II, которого некогда надеялся сделать союзником.
Рудольфу представлялось, что перспективы фирмы фон Линде в нынешнем Париже — довольно мрачные. Фон Линде соглашался с такой оценкой. Он редко высказывал энтузиазм по отношению к новым идеям своего протеже, но всегда оставался верным другом и покровителем Рудольфа. Фон Линде предложил Дизелю место на своем предприятии, расположенном в Берлине.
21 февраля 1890 г. Рудольф и Марта перебрались в немецкую столицу вместе с успевшими родиться за это время тремя детьми: Рудольфом-младшим (1884), девочкой по имени Хедвиг, или Хеди (1885), и уже знакомым нам Ойгеном (1889).
С архитектурной точки зрения Берлин был новым городом, который не отличался особой красотой, хотя и был уже третьим по размерам в Европе. После 1870 г. большинство важнейших берлинских зданий, улиц, площадей были построены заново или перестроены. Унтер-ден-Линден, бульвар длиной в милю, с двойными рядами деревьев и триумфальной аркой в конце — Бранденбургскими воротами, создавался как раз для того, чтобы стать самым большим и впечатляющим в Европе.
Компания Siemens начала прокладывать под мостовыми электрические кабели для уличных фонарей. Локомотивы мчались из Берлина во все части страны. Даже конные экипажи теперь катились по железным рельсам. Дизель никогда еще не видел такого города: чистые улицы, бурлящие жизнью и энергией; кастовое общество, где правят военачальники и их жены; бьющая в глаза помпезность армии и флота, столь обожаемых юным кайзером, который восседал на троне уже 20 месяцев.
Марта стала в Берлине гораздо счастливее: наконец-то ее по-настоящему приняло общество, чего так и не случилось в Париже. А вот Рудольфом владели совсем иные чувства. Он предпочитал расцвет искусства и общую культурную атмосферу Парижа косному формализму Берлина. Впрочем, Дизель был слишком занят работой в своей лаборатории на Брюкен-аллее, 15, чтобы особенно беспокоиться о том, как обстоят дела вокруг него. Именно тогда он осознал, что его аммиачный двигатель, как и предполагал фон Линде, вовсе не какое-то выдающееся изобретение. Его схема по-прежнему требовала внешнего источника тепла, и даже если бы она действовала как надо, то все равно представляла бы собой лишь альтернативную форму паровой машины. В конце концов Рудольф отказался от мысли об аммиаке как ключевом факторе эффективности, но этот период исследований, несомненно, стал важной частью работы, которую он позже называл «интенсивным поиском».
Дизель вновь обратился к фундаментальному вопросу, который ставил перед собой, еще будучи мюнхенским студентом. Он знал, что 1 кг угля заключает в себе 7500 калорий, однако паровые двигатели превращают в работу меньше 10 % этой энергии. Все остальное — тепло, которое бесполезно рассеивается в окружающей среде, во многом из-за того, что энергия сжигаемого угля не переходит в работу непосредственно: сгорая, уголь нагревает воду, чтобы превратить ее в пар, а уже давление этого пара выполняет работу. В 1878 г., будучи студентом-инженером, Рудольф отметил в записной книжке: «Следовательно, надо как-то превратить эти 7500 калорий напрямую в работу, без всяких посредников. Но возможно ли такое вообще?»[51]
В письме матери, датированном 15 ноября 1891 г., он выразил уверенность в том, что сумеет, отказавшись от аммиака, успешно осуществить новый подход: «Я чувствую, что готов сделать следующий шаг… Да, человеку свойственно ошибаться, и я, возможно, лишь обманываю себя, но все-таки я уверен в том, что моя идея верна. 12 лет я самоотверженно выращивал цветок; теперь же я намерен сорвать его и насладиться ароматом»[52].
Дизель сорвал свой цветок в Берлине начала 1890-х, ужесточив и без того изнурительный рабочий график. Между тем он сознавал, что находится в столице страны, охваченной националистическим движением. У кайзера Вильгельма II имелись твердые представления о том, какое место должна занимать Германия на мировой арене, и недвусмысленные идеи насчет того, как занять это место. Раньше Бисмарк предпочитал, чтобы страна концентрировалась на внутренних делах и на своем промышленном росте, но такой подход, продержавшийся два десятилетия, вот-вот должен был радикально измениться. Произошедший вскоре сдвиг оказал огромное влияние на всех немцев. Возможно, особенно сильно он сказался на ученых Германии.