Письмо Либания перекликается с письмом-дневником Юлиана к своему учителю. Август дает характерные описания природы наряду с подробными сведениями о своих знакомых во время путешествия до Гиераполя. Возможно, сообщая эти сведения, Юлиан желал заинтересовать антиохийца и сделать его хронистом своего похода. Разве мог он подумать, что в его личной гвардии находился человек, который обессмертит его роль в истории? Этот благородный военный из Антиохии, Аммиан Марцеллин, ученик Либания, был на пять лет старше Юлиана и сохранил драгоценные сведения о его деятельности. Язычник, лишенный фанатизма, он не скупился на похвалы (как и на порицания) выдающимся христианам, преданным Юлиану, хотя при этом восхищение личностью императора не ослепляет его до такой степени, чтобы не осуждать его крайностей, выражая непосредственно свою оценку событий, о которых он рассказывает, и уточняя сведения, полученные из вторых рук: он был для Юлиана тем же, чем Ксенофонт для Кира Младшего и Фукидид для Пелопоннесской войны. В 350 году Констанций назначил Аммиана Марцеллина адъютантом стратега Урсицина. Аммиан сопровождал Урсицина в Медиолан, а затем в Галлию при подавлении восстания Сильвана. После смерти бунтовщика Аммиан возвратился на Восток. Из уважения к его образованию Юлиан взял Аммиана Марцеллина в свою гвардию. После смерти своего соратника-императора разочарованный латиноязычный историк удалился в Рим. Его труд продолжает «Историю» Тацита (от смерти Нервы в 96 году до смерти Валента в 378 году) и состоял из 39 книг, из которых 15 первых утеряны. За свое чрезмерное многословие и сухость изложения Аммиан Марцеллин вознаграждает нас абсолютной объективностью.

В письме из Гиераполя, несмотря на оптимизм относительно похода, причиной которого стали благоприятные знамения при жертвоприношениях (при этом замалчивается тягостное впечатление, которое произвело на войско падение колоннады, когда император проезжал через городские ворота, в результате чего пятьдесят солдат оказалось погребено под развалинами, а еще большее число ранено), Юлиан не скрывает от учителя ощущения усталости, поскольку он сам должен был рассчитывать и подготавливать все, начиная от продовольствия и кончая вооружением. Тем не менее, Юлиан выказывает терпеливое понимание, испытав душевный подъем после приема, оказанного ему гиераполитами, и массового обращения в язычество воинов-христиан. Он был в восторге от знакомства с зятем Сосипатра, тестем «божественнейшего» Ямвлиха, в доме которого остановился. Так, нежданно среди военных будней у Юлиана появилась возможность поговорить на духовные темы. В Гиераполе он осторожно старался заручиться помощью арабских племенных вождей, которые обладали большим опытом партизанской войны и хорошо знали прибрежные проходы. Эту помощь арабы охотно предоставили ему вместе с богатыми дарами. Таким образом, 13 марта 363 года Юлиан двинулся с войском на Самосату, имея рядом флот из тысячи транспортных судов, в сопровождении военных кораблей под предводительством наварха Луцилиана. Пройдя через прибрежные земли Евфрата, Юлиан так стремительно вторгся в Месопотамию, что напуганная его быстрым маршем Ассирия, заявила о своей покорности «прежде, чем услышала его шаги…», как образно выражается Аммиан Марцеллин. Получив там в подкрепление корпус скифов, Юлиан отправился в плавание по Евфрату.

Неподвижно стоя на корабле, он часами смотрел на широкую реку, погрузившись в думы. Может быть, он думал о том, сколько выдающихся полководцев видели, как стремления их тонут в этих водах? Сколько человек начертало имя свое на этих водах, как на могильной плите? Только Александру удалось покорить эту реку, словно Букефала… Как печально сравнение этой переправы с той, возникающей в памяти триумфальной переправой через Дунай, когда он шел против Констанция… Какой демон направлял эту таинственную силу внутри него, которая непрестанно заставляла его избегать неволи в безымянном царстве? Может быть,«сын Давидов» говорит великую правду, когда изрекает: «Суета сует и суета всяческая»? Христианские змеи так умело отравляют душу презрением к жизни! Юлиан посмотрел вокруг. Он остался один. Темнело. До слуха его доносились песни и звуки труб. Легионеры снова пьянствовали на борту корабля. По рассеянным огням Юлиан понял, что они приближались к берегу Осронты. Это были Батны. Когда несколько часов спустя они вступили в прекрасный город, «похожий на цветущую долину, с множеством рощ молодых кипарисов», второе несчастное происшествие снова заронило страх поражения в души суеверных советников. В этой области было в обычае оставлять большие стога сена. Около пятидесяти солдат улеглось на стогах, которые внезапно рухнули затем под их тяжестью. Юлиан покинул Батны с тяжелым сердцем.

Следующим пунктом на пути армии были Карры, которые только усугубили его дурное настроение, напомнив о разгроме римской армии Красса парфянами в 53 году до н.э. Юлиан задержался там на несколько дней и, следуя местному обычаю, принес жертвы покровительнице города Гекате. Говорят, что, завершив жертвоприношения, опечаленный Юлиан взял за руку своего двоюродного брата Прокопия, подвел его к жертвенникам, облачил в свою порфиру и заклинал немедленно провозгласить себя императором, если сам он будет убит в битве с персами. В ту ночь Юлиан не мог глаз сомкнуть из-за зловещих снов. В ту же ночь в Риме на Палатинском холме сгорел храм Аполлона. Хранившиеся там священные Сивиллины книги, конечно же, обратились в пепел, если только их не успели унести оттуда.

Из Карр в Персию вели две дороги: одна шла налево, через Евфрат, другая – направо, через Тигр. Наведя мост через Тигр, чтобы обмануть противника, внушив ему мысль, что он собирается вторгнуться оттуда, Юлиан приготовился двинуться дальше через Евфрат. Но тут нежданно появились, едва дыша от усталости, разведчики, которые сообщили, что уже приближается часть персидского войска. Действуя неукоснительно в соответствии с принятым планом, август отдал командующему северной армией Прокопию двигаться по левому берегу Тигра для отражения возможного внезапного нападения, тогда как сам он вместе с силами царя Армении Арсака двинулся через горы Курдистана, разоряя плодородную западную часть Мидии, чтобы возвратиться затем в Ассирию и соединиться с Прокопием для решительного столкновения с персами. Однажды утром он переправился со своими обозами по мосту через Тигр (позаботившись, чтобы об этом стало известно неприятелю) и, пройдя некоторое расстояние, повернул направо, следуя течению Евфрата. Ночь в его лагере прошла совершенно спокойно.

На следующий день Юлиан велел привести его коня по кличке Вавилон. Когда он сел на коня верхом, тот вдруг рухнул наземь, пораженный стрелой в бок, и забился в судорогах, валяя в пыли драгоценную сбрую. «Вавилон пал! Вавилон пал, теряя свои сокровища!» – воскликнул Юлиан, обрадованный этим событием, которое воспринял как доброе предзнаменование, тогда как его окружение со страхом взирало на зловещий знак.

Принеся жертву Марсу и убедившись, что бог благорасположен к нему, Юлиан продолжил двигаться вдоль берега. Через два дня, 27 марта 363 года он подошел к укрепленному городу Каллинику, бывшему крупным торговым центром. В тот же день в Риме праздновали мистерии Матери богов Кибелы, освящая ее статую в водах реки Альмоны. Совершив традиционный обряд «очищения», Юлиан поспешно продолжал поход. Ему не терпелось соединиться с флотом, который отплыл одновременно с его выступлением из Самосаты, чтобы прикрывать армию в походе и снабжать ее продовольствием. Однако во время похода некоторые происшествия, воспринятые его советниками как зловещие, стали подрывать дух войска. На дороге у них оказался обезглавленный труп; буря сорвала лагерные палатки, свалив с ног нескольких солдат; девять из десяти быков, предназначенных в жертву Марсу, испустили дух прежде, чем были заколоты. Насмехаясь над суеверием своих соратников, август поклялся никогда больше не приносить жертв Марсу и бесстрашно продолжал путь.

На одной из стоянок к нему прибыли вожди арабских племен. Закаленные в битвах вожди стали на колени, поднесли Юлиану золотой венец и провозгласили его повелителем мира и своих кочевников. Наконец, соединение с многочисленным флотом вернуло ему веру в боеспособность своей армии. Воистину, это было зрелище силы, способной устрашить любого врага: тысяча транспортных и сто боевых судов, боеприпасы, кони, провизия, осадные машины (баллисты и гелеполы) и понтоны. Несомненно, у Ксеркса не было столь внушительных сил, когда он предпринял попытку покорить Грецию…

Сиркесий, где была сделана остановка после непродолжительного перехода, был последней римской крепостью у персидских границ. Построенная на островке у слияния Евфрата и его притока Хабура, располагавшая мощными стенами и башнями, которые возвел Диоклетиан для отражения набегов парфян на Сирию, эта крепость осуществляла контроль над всей прилегающей областью. Эти неожиданные набеги были необычайно разрушительными. Говорят, однажды, когда в одном из театров Антиохии, какой-то актер, очаровывавший вместе со своей женой публику своей замечательной игрой, словно произнося фразу из текста, воскликнул вдруг: «Если это не сон, то передо мной персы!…». Все в испуге посмотрели туда, куда был обращен его взор. И в тот же миг дождь стрел обрушился на театр. Разруха была полной. Враги подожгли город, убили множество людей на улицах, опустошили окрестности, а затем ушли, захватив огромную добычу. И вот Юлиан пришел мстителем к границам надменной державы.

Был уже апрель. Началась жара. Юлиан торопился продвинуться вглубь страны, чтобы уничтожить посевы, прежде чем соберут урожай. Когда он наводил мост через Евфрат, чтобы переправиться на вражескую территорию, префект Галлии Саллюстий прислал ему письмо, в котором умолял отложить поход. Очень опытный в военном деле и не менее предусмотрительный, Саллюстий считал безумием предприятие, которое боги осуждали, посылая неблагоприятные знамения: их ждал полный разгром. Ничто не могло больше сдержать порыв Юлиана. Он был столь сильно очарован мечтой о завоевании Персидской державы, что то и дело шептал названия ее областей – Вавилония, Сузиана, Гиркания, Ария, Дрангиана, Арахосия, Бактрия, Согдиана, словно был знаком с ними не по описаниям походов Александра, а по прошлой своей жизни. И потому он шел вперед…

Когда армия перешла через границу, август приказал уничтожить мост, чтобы у легионеров не было даже мысли о возможности отступления. Продолжая двигаться вперед, словно совершая демонстрацию сил во вражеской стране, Юлиан захватил Зайфу. Вдали виднелась величественная гробница императора Гордиана, убитого взбунтовавшимися легионерами. Юлиан (как он обычно поступал по отношению к почитаемым усопшим) совершил в память о нем моление богам. На подходе к основанному некогда македонянами небольшому городку Дуре воины занимались охотой на газелей и оленей. Легионеры из авангарда принесли тогда августу огромного убитого льва, который готовился напасть на воинов, но те успели предупредить нападение и сами поразили зверя. Юлиан счел это событие благим предзнаменованием: убитый царь зверей должен был символизировать гибель властелина этой страны. Однако продолжавшие поход воины давали и другое толкование: один из противоборствующих царей должен погибнуть в предстоящей битве. Какой-то этрусский гадатель посоветовал императору отказаться от похода вглубь вражеской страны: письмена на его языке предвещали смерть тому царю, на пути у которого встретится труп другого царя. Раздраженный этим ложным толкованием Максим обругал этруска и разорвал его книгу, заявив, что прорицания бывали часто противоречивы, а потому дать истинное толкование им могут только совершившиеся события. Разве забыли о словах пифии о «деревянных стенах», сказанных афинянам перед Саламинской битвой? А прорицание, данное Крезу: «Крез, перейдя через Галис, разрушит великое царство»? В доказательство своего утверждения он напомнил о схожем событии, произошедшем с Максимианом во время войны с персидским царем Нарсесом. Легионеры принесли ему трупы льва и шакала, убитых таким же образом. Вскоре труды его увенчались славной победой. Юлиан, предпочтя, естественно, толкование теурга, несколько успокоился.

На следующий день во время заката солнца облако, поначалу едва видневшееся на горизонте, вдруг разрослось, покрыв все мраком. Возвращавшийся с водопоя, где он поил коней, всадник по имени Иовиан был поражен молнией вместе с животными. Напуганный этим невиданным событием, Юлиан созвал на совет прорицателей и с ними этрусского гадателя. Все сошлись на мнении, что боги настроены враждебно. Само имя Иовиан было производным от имени Юпитера. Как бы то ни было, молния, бьющая вдруг с ясного неба, во всех пророческих книгах означает гибель. Ночью разногласия в лагере разгорелись пуще прежнего. Максим и Приск вместе с другими приближенными императора утверждали, что блеск с неба означает благоволение богов их начинаниям и триумф. А потому армия продолжала поход. Юлиан видел однако, что боевой дух солдат снизился из-за противоречивых толкований, данных знамениям мудрецами из его окружения, а разрушение моста через Евфрат только усиливало чувство изолированности в чужой стране. Нужно было воодушевить воинов. Звуками труб Юлиан собрал вместе все части, поднялся на небольшое возвышение в окружении советников и попытался своим увлекающим красноречием поднять дух армии. С гордостью взирая на победоносные отряды своих воинов, – говорил Юлиан, – он желает выразить им свой восторг. Никогда еще столь мощная римская армия не вступала на территорию Персии. И, вспомнив о предыдущих походах – Лукулла, Помпея, Красса, Траяна, Севера, Гордиана, Юлиан подчеркнул, что они, как настоящие римляне, должны повиноваться призыву своей скорбной родины и отомстить коварным парфянам за прежние поражения. Сам он, как всегда, будет сражаться во главе войска, в рядах своих соратников, и если ему суждено погибнуть, умрет со спокойной совестью и чувством исполненного долга. Так пусть же воины исполнятся надежд и разделят с ним труды и опасности, и победа венчает их праведные подвиги… В едином порыве взлетели вверх щиты, и раздались приветственные крики легионеров. Ветераны, особенно галлы, особенно бурно выказывали свой восторг: в памяти их были еще свежи впечатления об их победоносном походе, когда враги выражали свое повиновение и просили пощады.

Как опытный полководец, Юлиан выстроил отряды четырехугольниками, что позволяло весьма удачно защищаться от нежданных нападений высокоманевренного противника. По фронту и по флангам Юлиан расположил легких стрелков для разведки неизвестной территории и отражения внезапных атак. Сам он находился в центре войска во главе пехотинцев, составлявших ядро его сил. Командующий правым крылом армии Невитта двигался вдоль Евфрата во главе своих легионов, а находившийся слева Ормизд (брат Шапура) вместе с Аринфеем вели конные отряды по открытой равнине. Верный Юлиану алеманн Дагалайф командовал арьергардом. Замыкающим шел Секондин, дука Ордоэны. Чтобы создать у приближающегося противника впечатление подавляющего численного превосходства, Юлиан приказал растянуть отряды вдоль дороги, поместив в промежутках обозы. Таким образом, армия растянулась на расстояние более десяти километров от первого ряда до арьергарда. Такой обманной тактики с успехом придерживались Александр Македонский и Пирр. Несмотря на бурное течение Евфрата, сопровождавший армию флот двигался с такой же скоростью, не отставая от сухопутных сил и не опережая их. Армия стремительно продвигалась вперед, исполнившись уверенности, уверенная в том, что боги покровительствуют ее полководцу. Однако Юлиан, не забывавший, что войско находится во враждебной стране, опасался коварства столь изобретательного в военных уловках противника. А потому он то и дело подъезжал то к знаменосцам, то к арьергарду, стягивая ряды или отправляя легких пехотинцев на разведку в долины, где могли скрываться засады. Так, переезжая с места на место, он то упрекал нерадивых солдат со свойственной ему мягкостью, то угрожал им наказаниями, если они слишком отдалялись от основного корпуса армии.

После четырехдневного перехода, Юлиан приказал комиту Луцилиану переправиться вечером с тысячью легковооруженных через реку и захватить расположенную на островке крепость Анафу. Челны с пехотинцами, окружившие островок, не были заметны в темноте. Утром один из жителей, вышедший из крепости за водой, был потрясен открывшимся перед его глазами зрелищем. Испуганно крича, он поднял тревогу. Юлиан, наблюдавший за операцией с возвышенности, сразу же переправился через реку во главе двух кораблей на помощь своим воинам, а следом за ним двинулись другие корабли с осадными машинами. Однако, оказавшись у стен крепости, Юлиан понял, что взять ее будет нелегко: потребуется трата времени и сил. Поэтому Юлиан обратился к осажденным, угрожая и призывая подумать о своей жизни, с предложением сдать крепость. Те, совершенно пав духом при виде огромного флота, заполнившего всю реку, просили, чтобы гарантом их безопасности выступил Ормизд. Когда персидский царевич дал соответствующие обещания, правители крепости вышли на берег, ведя за собой увенчанного цветами быка, что, согласно их обычаям, должно было свидетельствовать о мирных намерениях. Крепость была разрушена. Придерживаясь тактики Александра, состоявшей в том, чтобы награждать высокими должностями вражеских предводителей, проявивших покорность, назначил начальника крепости демархом, а затем комитом Египта, тогда как жителей отправил со всем их имуществом на поселение в Халкиду Сирийскую. Среди жителей крепости, говоривших по-гречески, оказался римский ветеран армии Галерия. В свое время жители Анафы выходили двадцатилетнего легионера, который был болен и с трудом тащился за армией. Выздоровев, легионер решил остаться на островке, взял в жены нескольких женщин в соответствии с местным обычаем и стал со временем главой многочисленной семьи, состоящей из его детей, внуков и правнуков. Необычайно обрадованный встречей с соотечественниками, он призвал в свидетели многих сограждан, говоря, что предсказывал, что умрет, дожив до ста лет, и будет похоронен в римской земле.

После короткого перехода к Юлиану пришли арабские стрелки с первыми пленными, которых захватили из засады, устроенной персидскому отряду. Юлиан поблагодарил их и подарил каждому по золотой монете. Арабы пообещали привести вскоре и других пленных. На следующий день сильный вихрь сорвал палатки в лагере, повергнув наземь многих воинов. Вихрь оказался таким сильным, что воды реки перехлестнули через плотины и затопили местность. Однако боевой дух армии после Анафы был уже восстановлен. Легионеры прославляли своего полководца. Даже наиболее суеверные не сомневались теперь в благорасположении богов. Во всех соединениях настроение было приподнятое, поскольку солдаты хорошо поживились, награбив продовольствие в хижинах крестьян.

Однажды утром посреди Евфрата показалась Тилуфа. Это был островок с крутыми берегами, на вершине которого возвышался, словно орлиное гнездо, акрополь. Сгорая от нетерпения сразиться с врагом, Юлиан считал захват этой крепости пустой тратой времени, и потому согласился с переданным через Ормизда предложением гарнизона сдаться после того, как Юлиан овладеет прочей Ассирией. Такое же соглашение было заключено и с гарнизоном следующей крепости – Ахайкалы. Третью крепость, покинутую защитниками по той причине, что стены ее были легко уязвимы, он предал огню. Подойдя через два дня к Параксмахале, Юлиан переправился через реку и овладел Диакиром. Перепуганные жители покинули крепость, в которой было множество продовольствия и большое количество драгоценной белой соли. Стремительно продвигаясь вперед, легионеры обнаружили источники, из которого била ключом черная смола. Настроение у них было слишком приподнято, чтобы усмотреть в этой черной густой жидкости зловещее предзнаменование. Всюду, где они проходили, население выражало покорность императору, никогда не испытавшему еще горечи поражения. Внезапно во время одной из своих разведывательных поездок по равнине царевич Ормизд едва не попал в плен персидскому главнокомандующему Сурене, возглавлявшего конный отряд племенного вождя Подосака, известного своими разрушительными набегами на сирийские крепости. Царевич оказался в весьма затруднительном положении, поскольку в том месте, где его застали врасплох, река была очень стремительна и глубока, а переправа через нее весьма затруднительна. Легионеры, ошеломленные на какое-то мгновение сверкающими шлемами и сетчатыми доспехами вражеских всадников и коней, немедленно устремились в нападение. Прикрываясь щитами от дождя стрел, они так быстро преодолели разделявшие их расстояние, что враги не могли больше стрелять в них. Персов оттеснили к крепости Масапракты, от которой еще сохранилась полуразрушенная стена, использовавшаяся для отражения нападений из Ассирии. Это неожиданное нападение вразумило чрезмерный пыл храбрецов, которые стали действовать теперь более осмотрительно. Легкая часть похода кончилась. Враг находился уже вблизи…

У Масапракты Евфрат разделяется на два рукава: один из них, орошал широкими каналами равнину, доходя до городов Вавилонии, другой, называемый «царским каналом» омывал стены Ктесифонта. Армия стремительно переправилась через охраняемый высокой башней «царский канал», сметая всякое сопротивление на пути. Однако в Пирисампоре, у которой река изворачивалась, защищая крепость и как бы образуя остров, гарнизон решил обороняться. Легионеры неодержимо шли в атаку, но у самих стен их встречал град стрел. Хотя приступ следовал за приступом, гарнизон защищался отчаянно. Тщетно Юлиан поднимал по ночам осадные машины, намереваясь пробить брешь в стене. По выражению Аммиана Марцеллина, осажденные сопротивлялись, словно «железные статуи». При этом, желая позлить римлян, осажденные предлагали Ормизду вступить в переговоры о сдаче, но когда персидский царевич приближался к стенам, осыпали его насмешками и ругательствами. После множества штурмов в течение четырех дней, римлянам удалось обрушить значительную часть внешней крепостной стены, и они неудержимо ринулись ко внутренней крепостной стене, однако та оказалась крепче скалы, потому что была построена по вавилонскому способу – из кирпича, скрепленного смолой. Тем не менее, наступил день, когда осажденные, оставив и эту линию обороны, бежали в крепость, расположенную на плоской вершине отвесной скалы, возвышавшейся у русла реки. Найдя город пустым, солдаты пришли в ярость. Юлиан приказал собрать одну из гелепол. Руководя этой сборкой, он даже рисковал жизнью. Видя, что гелепола поднимается выше стен крепости, враги утратили мужество. Их предводитель просил Ормизда вступить с ним в переговоры о сдаче, но Юлиан решил сделать это сам. Предводителя осажденных спустили на веревке со стены. Всегда выказывавший уважение к благородным противникам, август даровал жизнь ему и его семье. Оставшихся в живых две тысячи жителей (многие бежали ночью на лодках) он отправил в тыл. В крепости обнаружили большое количество провизии и боеприпасов. Юлиан взял необходимое количество, а остальное предал огню. Желая вознаградить солдат за храбрость, проявленную во время осады, он обещал каждому из них по сто золотых монет. Это показалось солдатам мало, и они стали жаловаться. Тогда Юлиан сказал: «Перед вами персы с их несметными сокровищами. Наберитесь мужества захватить их. Однако имейте в виду, что Рим, некогда богатый, стал теперь бедным, потому что приближенные императоров имели малодушие советовать им отступать, покупая у варваров мир и собственную безопасность. В результате этого сокровища иссякли, города оказались унижены, села разорены. Я – потомок знатного рода. Но я беден и не унаследовал от предков ничего, кроме бесстрашного сердца. Уверяю вас, что, предпочитая душевные достоинства, мне, вашем императору, не стыдно признаться, что я беден…». Эти слова усовестили солдат. Они прекратили роптать и громкими криками выразили одобрение Юлиану.

На следующий день во время еды в одиночестве Юлиану сообщили, что Сурена во главе персидского авангарда неожиданно напал из засады на три конные илы, убил одного из командиров и нескольких всадников и захватил знамя. Разгневанный этим, Юлиан немедленно собрал свою гвардию и поскакал на врагов. Хотя захватить Сурену не удалось, он тем не менее нанес серьезный урон персидскому отряду и отнял захваченное знамя. Считая захват знамени персами бесчестием для римлян, Юлиан из щедрого к доблестным, каким был прежде, сразу же стал обвинителем робких. Он подверг суду трибунала двух оставшихся в живых илархов и присудил их к казни с предварительным разжалованием. Кроме того, он казнил десять всадников по жребию. Видя, что сдержать Юлиана невозможно, Сурена, уже захвативший к тому времени Ассирию и Малую Месопотамию, разрушил все плотины на реке, чтобы тем самым замедлить продвижение римлян. Страна оказалась затоплена. Стоя по грудь в грязи, август пытался вместе со своим инженером составить мост из лодок, чтобы миновать неожиданно образовавшуюся заводь. Труды их увенчались успехом, и вскоре армия оказалась на плодородной равнине, покрытой садами и виноградниками. Хотя враги время от времени и убивали римлян из засад, однако за эти незначительные успехи их ждала жестокая расплата.

Продолжая продвигаться по внутренним областям Персидской державы с постоянной верой в благоговение богов, войско сожгло еврейский город Бирфу, покинутую перепуганными жителями. Однако обладавшая мощными стенами Маогамалка внезапно остановила продвижение армии к Ктесифонту. Юлиан решил, что не следует оставлять ее в тылу ради того, чтобы выиграть время: поскольку город этот был многолюдным и располагал мощными укреплениями, существовала опасность, что отсюда впоследствии могут нанести внезапный удар в спину римлянам. Поэтому было решено захватить город. Армия стала лагерем близ города, расположившись таким образом, чтобы избежать внезапного удара персидской конницы, особенно грозной на равнине. Сам Юлиан во главе дивизиона легкой пехоты отправился на разведку местности. Открытие рудника, галереи которого проходили под стенами города, весьма обрадовало августа. Однако затем он попал вдруг в засаду. Пробравшись по замаскированному проходу, десяток персов напали на Юлиана и его спутников. Двое из них уже занесли было мечи над головой императора, распознав его по знакам отличия. Юлиан успел отразить их удары щитом, затем он пронзил одного из персов мечом, а другой пал под ударами легионеров. Трупы август доставил в лагерь в качестве трофея. Его приветствовали криками радости.

На следующий день войско, переправившись по наспех наведенному мосту через один из двух рукавов реки, стало лагерем на возвышенном месте, откуда открывался широкий панорамный вид. Когда римляне увлеченно занимались подготовкой к нападению, Сурене удалось увести их лошадей, которые паслись неподалеку у пальмовой рощи. Лукавый перс велел жителям двух соседних городов перебраться в Ктесифонт, чтобы тем самым усилить его оборону. Жителям одного из городов удалось добраться до столицы под прикрытием густого леса, однако жители другого города, пытавшиеся переправиться через реку на лодках и плотах, понесли значительный урон от римлян. Армия столь удачно координировала действия своих частей, что в то время, когда пехота все теснее сжимала осаду вокруг города, конница совершала рейды по селениям, добывая продовольствие. Армия питалась урожаем противника. Выстроившись в три линии, военные части римлян в течение двух дней предпринимали яростные атаки на город, сделав проломы в двойном кольце его стен. Юлиан был полон оптимизма, надеясь овладеть городом, хотя и понимал, что сделать это очень трудно. Акрополь города стоял на крутой скале и располагал мощными башнями с зубцами, а защищавшие его воины были готовы стоять насмерть. Вокруг акрополя шел широкий ров, соединявшийся с рекой. Однако находчивость Юлиана снова сослужила службу: он распорядился уничтожить ров и проложить выход в город из рудника. Баллисты и «скорпионы» прикрывали эти работы, метая то и дело стрелы и огромные камни. Осажденные отвечали столь же упорным сопротивлением. Когда легионеры узнали (сведения эти получил стратег Виктор), что в этой области нет другой крепости до самого Ктесифонта, они загорелись желанием захватить в Маогамалке богатую добычу и стали криками требовать идти на общий штурм. Не желая покупать победу ценой множества жизней, Юлиан провел две бессонные ночи вместе с Невиттой и Дагалайфом, наблюдая за инженерными работами, чтобы как можно скорее прорыть подземный ход внутрь города. Тем не менее, отдельные недисциплинированные воины, ослушавшись приказа императора, самовольно бросились на стены. Потери с обеих сторон были огромны. Хотя август понимал, какой стимул движет его воинами, тем не менее не стал наказывать их, чтобы не снижать воинского пыла. Наконец, на третью ночь подземный ход в город был завершен. Утром, под звуки труб легионеры римляне бросились в атаку одновременно со стороны рва и через подземный ход. Стойко оборонявшиеся осажденные, видя тщетность дальнейшего сопротивления, решили сдаться, за исключением некоторых, которые, предпочитая смерть позорному плену, бросились вниз со стен. Взятие города сопровождалось страшной резней и захватом богатой добычи. Юлиан взял в заложники начальника гарнизона крепости и восемьдесят воинов. Из богатой добычи он взял себе только три золотые монеты и глухонемого мальчика, который очаровал его выразительностью своих жестов. Среди захваченных в плен девушек были редкие красавицы. Однако аскетический Юлиан, безразличный к любовным утехам, подобно Александру Македонскому и Сципиону Африканскому во время войны, предпочел красавицам рудокопов, которые были замечательными мастерами своего дела. Проведя справедливый раздел добычи, август наградил храбрейших из воинов. Три легионера, первыми ворвавшиеся в город вместе с ветераном Иовианом, командовавшим пехотой, были удостоены золотого венка. В честь победы устроили праздник с жертвоприношениями в честь богов, гимническими состязаниями и пляской пиррихия. Когда август наблюдал за праздничными торжествами, какой-то старик сообщил, что его земляки укрылись с оружием в руках в пещере, чтобы напасть на арьергард, когда армия уйдет из города. Юлиан послал отряд захватить их. Чтобы заставить врагов выйти из пещеры, легионеры разожгли у входа костер из сухих веток, а затем убивали стрелами выходивших по одному.

Армия продолжала двигаться на Ктесифонт. В какой-то местности сыну Шапура удалось задержать ее стремительное продвижение, напав на арьергард Виктора. Однако увидев, что подходят основные силы римлян, царевич прекратил сражение.

Поскольку идти приходилось в основном по жаре, подлинным даром богов были участки пути, пролегавшие среди садов. Однажды на пути армии оказался дворец – характерный образец римской архитектуры. Видеть этот дворец было так приятно, что решили не разрушать его, но оставить стоять здесь как памятник влияния римского стиля в златообильной империи Востока. Однако в соседнем парке, где содержалось множество зверей для царской охоты – густогривые львы, кровожадные волки, огромные медведи, а также характерные образцы ассирийской фауны, легионеры воспользовались случаем проявить свой воинский пыл, пронзая зверей стрелами и копьями, словно убивая персов. Юлиан стал лагерем на два дня в этой чудесной местности с богатой растительностью, чтобы дать войску отдохнуть.

Неподалеку находилась Коса, которую называли Селевкией-на-Тигре, поскольку город был построен в 307 году до н.э. Селевком Никатором. Юлиан посетил ее в сопровождении ученых из своего окружения и разведчиков. Вид развалин всегда вызывал у него чувство грусти. В памяти философа снова звучали слова о тщетности мирской жизни, заглушавшие страсти полководца, мечтавшего о создании могучей империи. Спутники уважили желание императора побыть в одиночестве. И только Максим, подойдя к своему бывшему ученику, был изумлен выражением горечи на его аскетическом лице. Август ласково положил руку на плечо теургу: «Какое ужасное орудие время в руках бога, Максим… – тихо сказал он со спокойным отчаянием во взгляде. – Оно помогает нам развиваться и в то же время разрушает нас… Глядя на развалины прекрасного города, я думаю о лицах, сморщенных временем…». «Несмотря на это, бывают минуты, когда дух торжествует над материей, над «блудницей материей», как выразился Плотин» – ответил Максим. «Когда же?» «Когда мы умираем и соединяемся с царем Гелиосом, Юлиан…». Император не желал соглашаться со словами софиста. «А я думаю, это происходит тогда, когда мы обретаем власть над нашими чувствами, над нашими желаниями, Максим… Плутарх воздает Александру высочайшую похвалу, рассказывая, как ученик Аристотеля сказал: «Владеть собой – более достойно царя, чем побеждать врагов». А в другом месте он называет Александра «неуязвимым для желаний…». Возвращаясь в лагерь, ученые вспоминали различные случаи из жизни Александра. Приск вспомнил его ответ Пердикке, когда тот спросил царя, видя, что перед выступлением в Азию тот раздал почти все свое имущество друзьям: «А себе что ты оставляешь?». «Надежды», – ответил Александр.

Анатолий был храбрым офицером личной гвардии Юлиана и неоднократно прикрывал его щитом от вражеских стрел. Юлиан любил его как друга и часто отправлялся вдвоем с ним на прогулки. Он подошел к Юлиану и с волнением в голосе сказал: «Хочу поделиться с тобой тайной, которая не дает мне покоя, август, потому что только ты способен понять меня. Одна из персидских красавиц, захваченных в Маогамалке, вызвала в душе моей неодолимую страсть… Вначале, когда я пытался овладеть ей, она оказала сопротивление, воскликнув: «Лучше бы я погибла, как другие, бросившись вниз со стены, чем быть обесчещенной тобой…». Но затем однажды она уступила моему неуемному порыву и даже стала выказывать мне нежность. Когда я расставался с ней, она сказала со слезами на глазах: «Жизнь для меня уже кончена. Жить я буду только ради того, чтобы вырастить твоего ребенка достойным персом…». С того дня ее прекрасные черные глаза полные слез являются мне во сне, август…». Юлиан осудил поступок Анатолия как недостойный благородного человека. Тем не менее, он пытался утешить Анатолия и посоветовал после победного завершения похода отправиться в Маогамалку и жениться на гордой персиянке, чтобы сын его вырос не врагом-персом, а благородным римлянином… Юлиан рассказал, как окончился разговор Александра с Пердиккой, о чем не упомянул Приск. На вопрос сына Олимпиады Пердикка ответил: «Мы сделаем их общими» (он имел в виду надежды). Пердикка отказался от того, что давал ему Александр, и примеру его последовали также некоторые другие знатные македоняне. Юлиан посмотрел в глаза Анатолию, и тот сразу же опустил взгляд, словно чувствуя за собой вину. «Доблестный властелин благодаря своим поступкам становится примером для подражания другим, Анатолий… Владеть собой – более достойно царя, чем побеждать врагов». «Обещаю тебе, август…» – ответил Анатолий тихо, словно стыдясь чего-то. Юлиан с нежностью положил руку ему на плечо: «Я часто перечитываю жизнеописание Александра, чтобы имею силу преодолевать все трудности, как Атлант, который упирается ногами в землю…».

Вскоре они увидели белеющие под солнечными лучами кости каких-то людей, казненных персами за измену (несомненно, это были родственники коменданта Пирисампоры, который сдал город римлянам). Тогда разгневанный Юлиан велел в отместку сжечь живьем правителя Маогамалки, поскольку, несмотря на то, что Юлиан подарил ему жизнь, как и другим восьмидесяти воинам из его гвардии, этот перс поносил Ормизда за его сотрудничество с римлянами. В пути им встретился царский павильон, стоявший среди густой кипарисной рощи. Юлиан восторгался его роскошным убранством. Эти персы жили в такой роскоши, что она уже раздражала его. Конечно же, в сравнении с ними римские императоры были бедны. Нужно во что бы то ни стало уничтожить эти горделивые создания, обожествлявшие самих себя…

По мере приближения к Ктесифонту беспокойство его возрастало все более. От северной армии Прокопия и армянских войск Арсака не было никаких вестей. Согласно первоначальному плану, принятому во время перехода через горы Курдистана, они должны были соединиться, взяв тем самым противника в клещи. Может быть, в задержке виновны плохие проводники? Или Арсак изменил Риму? И то и другое казалось совершенно невероятным. Юлиан решил послать на поиски северной армии арабов во главе с их вождем Авраамом. Когда они проходили близ какого-то города, Сурена, устремившись из Ктесифонта, напал на авангард, состоявший из трех лохов, а другие вражеские отряды, переправившись через реку, захватили обозных лошадей и убили нескольких погонщиков мулов. Разъяренный этими происшествиями, Юлиан ускоренным маршем поспешил к Ктесифонту. Особенно беспокоила его ненависть, выказываемая врагами к «изменнику» Ормизду. Как восстановить на престоле столь ненавистного царевича после завоевания Персии?

На пути их снова оказалась мощная крепость, стоящая на возвышенности. Разведчики Виктора сообщили ошибочные сведения: в области Ктесифонта было множество больших крепостей. Осуществляя обзор местности с немногочисленной охраной, август подъехал к крепости на близкое расстояние. На них обрушился град стрел, одна из которых ранила щитоносца, тогда как самого Юлиана успели прикрыть своими щитами Анатолий и другие воины. Несмотря на то, что Юлиан торопился к Ктесифонту, возмущенный дерзостью гарнизона крепости, император решил овладеть ей. Однако осажденные стойко отбивали все яростные приступы, полагаясь на выгодное положение крепости и надеясь на помощь. Были уже завершены подготовительные работы для ведения осады, и римляне готовились к общему штурму, когда неприятель, наблюдая при свете луны за их подготовкой сделал вылазку через второстепенные ворота и нанес сильный урон нескольким римским отрядам. Возглавлявший их лохаг пал, доблестно сражаясь. Тогда, вдохновившись успехом этой внезапной вылазки, отряд персов переправился через реку и напал на римлян, убивая их и захватывая в плен. Подозрение, что у излучины реки могут находиться более многочисленные силы противника, внушало легионерам страх. К счастью, в последнюю минуту они были спасены звуками труб, поднимавших тревогу. Решив, что на подмогу римскому отряду идут основные силы, персы повернули обратно и укрылись в крепости. Это поражение было позором, для Юлиана непростительным. Всадников, проявивших себя недостаточно смелыми в бою, он перевел в пехоту, подвергнув унизительным наказаниям и других солдат. Теперь взятие крепости стало дл него вопросом чести. Чтобы смыть с себя позор поражения, легионеры бодрствовали вместе с ним в течение всей осады, иногда даже не получая пищи. Благодаря этому, через десять дней удалось захватить крепость, хотя для взятия ее требовалось времени около месяца. Осажденные были перебиты, а сама крепость сожжена…

На некотором расстоянии от Косы рукав Тигра, впадающий в Евфрат, то есть «царский канал» Махармака, по распоряжению Сурены был перекрыт плотинами. Юлиан приказал разрушить их. Таким образом, флоту удалось пройти по реке и соединиться с армией. Теперь Юлиан был уже в состоянии нанести врагу решительный удар, поскольку мог переправиться с правого берега Евфрата на левый, где находился Ктесифонт. Он распорядился снять с транспортных судов осадные машины и поместил на них легионеров. Затем, разделив флот на три части, Юлиан поставил во главе первой, состоявшей из пяти судов, командующего авангардом Виктора, дав ему приказ навести понтонный мост на противоположный берег. Советники, лишенные стратегической фантазии, считали это предприятие слишком дерзким. Однако Юлиан, советовавшийся с приближенными только формально, привел свой план в исполнение: в назначенный час он без колебаний двинул вперед императорский стяг, дав тем самым сигнал к высадке. Приблизившись к берегу, корабли резко замедлили движение. Противник встретил римлян градом горящих стрел, которые были обмотаны смоченными в нефти паклей. Несомненно, что корабли были бы превращены в пепел вместе с их экипажами, если бы следовавший за ними на своей галере Юлиан не призывал легионеров не бояться врага и прикрываться щитами, поскольку атака горящими стрелами должна прекратиться сразу же после высадки. Плывя в пенящихся водах реки, легионеры отважно устремлялись на берег, который храбро защищали вражеские всадники-катафрактарии, тогда как пешие персы метали сверху огромные камни. Экипажи остальных кораблей быстро закрепили понтонный мост и приступили к высадке, не взирая на град горящих стрел. В этой схватке привычные сражаться со слонами арабы выводили огромных животных из строя, рассекая им жилы на ногах секирами. Юлиан, бывший в этой битве и воином и полководцем, то сам сражался врукопашную, то устремлялся на другой край битвы, воодушевляя легионеров своими пламенными воззваниями. Порыв легионеров постепенно разрывал одну за другой линии вражеской обороны. Вскоре ветераны-галлы уже сломили последнее сопротивление персидских воинов в панцирях и с луками в руках, стоявших плечом к плечу, образуя непреодолимую живую стену. Неожиданный удар римской конницы с тыла вызвал панику в рядах персов. Все они бросились в бегство, пытаясь спастись, укрывшись в лагере Сурены, тогда как римляне рубили их мечами, а затем снимали доспехи с трупов. В пылу битвы они, несомненно, могли бы добраться до стоявшего на том же берегу на расстоянии двух километров Ктесифонта и ворваться в город (конечно же, рискуя при этом оказаться в западне, поскольку персы могли закрыть за ними ворота), однако стремление к захвату добычи увлекло их во вражеский лагерь. Поэтому, когда персы во главе с Суреной, Нарсесом и сыном царя Шапура спасались бегством в город, римляне грабили в шатрах персидских военачальников все, что было там ценного, – золото, дорогие ткани, украшения. Вернувшись, наконец, в свой лагерь, они окружили палатку императора и громко славили его. За победу или за удачный грабеж? Слушая их и огорчаясь из-за жадности армии, большую часть которой составляли проходимцы, стремившиеся к обогащению, и только незначительную – истинные римляне, чьим идеалом было могущество родины, Юлиан думал о бескорыстии и патриотизме армии Юлия Цезаря. Персы потерпели поражение, потеряв в битве более двух с половиной тысяч воинов, а римляне одержали победу, потеряв только семьдесят человек. Август произнес хвалебную речь в честь павших в бою и наградил отличившихся. При этом он, сохраняя верность клятве, принес жертву не Марсу, а Юпитеру…

* * * * *

Радость Юлиана по поводу великой победы омрачала тревога о судьбе северной армии. Несмотря на все поиски арабов Авраама в горах Курдистана, о Прокопии и Арсаке по-прежнему ничего не было известно. Допуская, что они могли попасть в засаду в ущельях Курдистана, Юлиан стал уже обдумывать возможность ведения дальнейших действий только собственными силами. Он созвал на военный совет военачальников и ученых, чтобы услышать их мнение по поводу того, следует ли осаждать Ктесифонт или же начать отступление. Совещание оказалась драматичным: военачальники во главе с Луцилианом советовали отказаться от осады города, которая продлилась бы, по крайней мере, шесть месяцев, поскольку город располагал необычайно мощными стенами. Однако, в противном случае, римляне оказались бы между двух огней – яростно сопротивляющимися осажденными и весьма боеспособной армией Шапура. С другой стороны, храбрый галльский воин Дагалайф от имени легионеров призывал Юлиана взять Ктесифонт, чтобы окончательно подорвать этим решительным ударом боевой дух персов, которой и так уже падал после непрестанных поражений. И ученые устами Максима закликали Юлиана оправдать их надежды, продолжив поход, поскольку боги уже явили ему свое благоволение, послав целый ряд побед. Однако самый старый из прорицателей, этрусский гаруспик, продолжал настаивать на том, что предзнаменования неблагоприятны. Раненый военачальник Виктор, которого принесли на носилках, призывал августа не отступать. Слушая настроенных на поражение, как ему казалось, военачальников и неспособных оценить действительность ученых, Юлиан впервые испытал колебания. Среди этих колебаний он обратился за советом к своему советнику, язычнику Аринфею, мнение которого ценил особенно высоко (как и Василий Великий, о чем свидетельствует одно из его посланий). Благородный житель Константинополя, не колеблясь, высказался за отступление. Одержав победу над гирканами и скифами, которым Констанций платил за то, чтобы те беспокоили персов своими набегами, Шапур был теперь исключительно силен. Кроме того, советник сомневался в моральных качествах армии, которую, за исключением дисциплинированных галльских легионеров, составляли различные лишенные идеалов отбросы общества, консервативные христиане и корыстолюбивые арабы. Что еще, кроме далеко зашедшего разложения армии, должны означать заговор, десять участников которого он распорядился казнить в Антиохии, и стрела, пущенная кем-то неизвестным в его коня Вавилона? Понимая, что мнение Аринфея должно оказать на Юлиана решающее воздействие, Максим театральным жестом напомнил августу о его божественном предназначении – уничтожить гнусную восточную державу, поскольку Юлиан являлся новым воплощением Александра. Несмотря на это, Орибасий отговаривал Юлиана от продолжения похода как врач, поскольку войско могло заболеть из-за непривычной жары, вредных для здоровья болот и ядовитых насекомых. Молчание Приска удивило императора. Когда он спросил софиста о его мнении, тот ответил, что, кроме сына Филиппа, никому не удалось покорить персов. Юлиан обвел взглядом ученых, и горькая усмешка появилась на его бледном лице. «Даже если у кого и было войско Александра, то не было его доблести…», – тихо сказал он и жестом распустил собрание. Внезапно Юлиан спросил начальника интендантской службы, на сколько дней хватит еще припасов (якобы совсем забыв о том, но в действительности для того, чтобы скрыть свои мысли). Когда тот ответил, что припасов хватит только на тридцать дней, Юлиан вопросительно глянул на Луцилиана, желая узнать, возможно ли еще плыть обратно по Тигру. Наварх решительно исключил такую возможность: чтобы проплыть по реке с ее порогами и непрерывным встречным течением требовалось, по крайней мере, двадцать тысяч гребцов, которые преодолевали бы расстояние в несколько стадий в день. Только Александру удалось проплыть вниз по течению, но проплыть вверх по течению не удалось еще никому…

В ту ночь, чувствуя тяжесть на душе, Юлиан рано удалился в палатку. Мысль, что нужно отдать приказ об отступлении всего в двух километрах от Ктесифонта, не давала ему покоя. Стало быть, завоевание могущественной Персии так и останется неосуществленной мечтой его жизни, а желание оставить в памяти потомков свое имя, которое было бы связано с этим великим деянием, оказалось самообманом? Конечно же, мстительный Марс обратился против него. Трагическая ирония судьбы: его легионеры празднуют захват богатой добычи, а он обдумывает, как им избежать разгрома! Действительно, легендарный Сизиф с его тщетным трудом символизирует безвыходность человека, который пытается превзойти самого себя, тогда как боги без него решили о его будущем… Нет сомнений, что каждого борца ожидает некий Кавказ: его «Кавказом» отныне и впредь будет его престол… Поскольку до сих пор он жил более в мечтах, чем в действительности, несомненно, ему останутся только воспоминания! О, ужасная жизнь, облаченная в порфиру! Юлиан вскочил с ложа. В палатку проникал горячий воздух. Он откинул полог. Было невыносимо душно. Небо было густо усеяно звездами.

Юлиан позвал Анатолия, чтобы тот сопровождал его на прогулке. От трибуна несло вином. Тихо разговаривая, шли они по переходам лагеря. У большинства шатров, освещенных факелами, легионеры играли в кости или рассказывали друг другу о том, как захватывали добычу, попивая сладкое вино Ассирии. «Тебя что-то удручает, август?» – спросил Анатолий. Тот, словно возвратившись из какой-то дали, резко остановился и посмотрел на спутника. В свете звезд прекрасное смуглое лицо трибуна выглядело усталым. «Твоя бессонница продолжается?» – спросил Юлиан. «Да, август. Потому я и пью…». Юлиан потрепал его по плечу. «Думаю, Анатолий, что самая трагичная минута для человека та, когда он везде икал, но нигде не нашел… Тогда его лицо, несомненно, будет отражать некую святость – от великой боли открытия, что он – всего-навсего некое беззащитное существо в руках божьих, словно щепка в волнах Евфрата… Хотел бы я оказаться рядом с Александром, чтобы увидеть выражение его лица в те дни, когда он принял решение вернуться в Персию из глубин Индии, как того желала его армия. На предшествовавшем этому решению совещании почти все представители войска отказались продолжать поход. При этом стратег Кен, выражая общее желание, завершил свою речь, как сообщает Арриан, следующими словами: «Царь, если что хорошо, так это благоразумие в счастье»… Я же, Анатолий, не насладился еще счастьем претворить мечту в действительность, как это почти удалось Александру, чтобы полководцы мои советовали мне придерживаться благоразумия: я нахожусь только у врат Персии, тогда как Александр завоевал ее… О, как хотелось бы мне находиться рядом с ним, чтобы видеть выражение его лица в течение тех трех дней, когда он старался принять в своей палатке решение, возвращаться ли из страны Сопифа и Фегея у устья Инда, откуда ему оставалось всего двенадцать дней пути до Ганга, бывшего пределом его мечтаний, если, конечно, существует предел мечтаний, Анатолий… “Natura deficit, fortuna mutatur, deus omnia cernit” – слова эти велел вырезать на своем перстне один из самых благородных Антонинов, которого я особенно люблю, – мудрый Адриан…».

Когда они чуть позже прощались на ночь, Юлиан пристально посмотрел в глаза офицеру своей гвардии и сказал: «Заклинаю тебя именем Юпитера, Анатолий: куда бы тебя не занесла судьбы, вернись в Маогамалку и возьми в жены гордую персиянку. Если она родит тебе мальчика, ты сделаешь из него доблестного гражданина Рима, который в противном случае станет его врагом. И, кто знает… Итак, завтра произойдут важные события».

Почти всю ночь август не смыкал глаз в своей палатке, обдумывая принятое решение. Утром он велел трубить в трубы, созвал советников и объявил им, что армия двинется быстрыми переходами вдоль Тигра через Армению во избежание окружения в Ассирии. Флот надлежало сжечь, чтобы корабли не достались врагу, поскольку на них было невозможно переправить войско по бурной реке. Командующий арьергардом Аринфей должен был выжечь все посевы на плодородных землях, чтобы враги не могли следовать за римлянами по пятам. Это дерзкое решение захватило врасплох и напугало военачальников. Только Юлиан знал, что дерзость эта стоила ему многих часов мучительных раздумий. Предводитель флота Луцилиан просил сохранить хотя бы сто боевых кораблей. Юлиан согласился только, чтобы двенадцать небольших судов поставили на колеса для наведения понтонных мостов, потому что только так двадцать тысяч легионеров могли легко передвигаться по вражеской стране. Впрочем, с минуты на минуту ожидали подхода Прокопия и Арсака, которые должны были усилить армию…

Воистину трагично было зрелище сожжения флота почти в тысячу сто судов, нагруженных припасами и осадными машинами. Молча наблюдавшая за этим сожжением армия смотрела, как ее лишают безопасной переправы по воде в разгар знойного персидского лета. Тем не менее, зная, что мудрый август, которого всегда осеняли счастливые мысли, не мог принять неразумного решения, армия не решилась выразить возражения. Молчал даже царевич Ормизд, который в конце концов мог бы высказать противоположное мнение, зная местные условия. В ту же ночь корыстолюбивые арабы во главе со своим вождем Авраамом, примкнувшие к римлянам только с целью грабежа Ктесифонта, тайком покинули лагерь. Несколько дней назад в лагере появился знатный перс весь в крови от пыток, которым подверг его Шапур за то, что тот осмелился предложить (после поражения на Тигре) помириться с римлянами. Ормизду, который после краткого допроса удостоверил его личность, перс пообещал помочь легионерам во время отступления. Таким образом, армия была вынуждена довериться вражеским проводникам или подозрительным перебежчикам…

На расстоянии тридцати километров от Ктесифонта, легионеры оказались среди иссушенных зноем равнин и безрадостных гор. Тогда римляне поняли, что, окажись они в окружении врага, возможности отступать через Тигр не будет. Когда проводники признались под пытками, что завели войско в западню, Юлиан немедленно послал арьергарду приказ постараться спасти то, что осталось от флота. Однако было уже поздно. От тысячи ста кораблей осталась обуглившаяся древесина. Уцелело только двенадцать небольших судов, сохраненных по просьбе Луцилиана, но они не могли обеспечить двадцатитысячную армию. Тогда Юлиан отдал приказ двигаться плотным строем. Обильная провизия, добытая в пути, служила некоторым утешением. Когда до слуха императора доходило сетование на его бессмысленное решение уничтожить флот, он отвечал, что теперь, когда армия собрана в единый корпус, он мог легче контролировать ее движения, что было невозможно, когда силы были разорваны между берегом и рекой, однако сам он осознавал, что впервые за время своего правления принял ошибочное решение.

И дальнейший ход событий все больше убеждал его в этом. Поняв, что скрывалось за решением Юлиана сжечь корабли, Шапур, платя римлянам той же монетой, сразу же отправил конные отряды выжигать местность, через которое предстояло идти Юлиану, чтобы лишить его возможности пополнять запасы продовольствия. Вскоре персидский царевич с катафрактариями безжалостно выжег все, что было в Антиабене – урожаи, пастбища, леса, города, села. Едва успев уйти от дыма одного пожара, легионеры тут же попадали в дым другого. По испепеленным берегам, где ранее кипела жизнь, бродили теперь похожие на чудовищ верблюды с опаленной шерстью, испуганные хищники, лишенные жизненных сил онагры, а над лужами, образовывавшимися после внезапных гроз, жужжали тучи потревоженных дымом насекомых. Войско предпринимало все возможное, чтобы выжить на выжженных просторах Персидской державы. Юлиан приказал ограничить паек, отпустил пленных, чтобы не кормить их, дав щедрое вознаграждение тем из них, кто согласился провести армию по неприметным тропам в дружественную область хорошо укрепленной Нисибы. Для легионеров было настоящим мучением видеть, как на противоположном берегу Тигра зеленеют луга, на которых пасется тучный скот, колосятся щедрые хлеба, сгибаются под тяжестью плодов деревья, тогда как они шли, обливаясь потом, под палящим солнцем, окруженные тучами комаров и мух, не в силах дышать зловонным воздухом, идущим от застоявшейся воды, везя за собой раненых, которые громко стонали, когда колеса повозок застревали в песке, и ведя животных, которые еле передвигали ноги от голода и усталости. Многие громко стонали из-за колик в животе. То тут, то там раздавались сетования сирийцев и христиан, которые, откинувшись навзничь, печально сетовали (называя августа «чудовищем», «антихристом» и «козлом»), что оставят в чужой стране свои кости, так и не увидев больше своих жен и детей. Едва какое-нибудь животное падало, умирая от изнеможения, на него сразу же набрасывались и потрошили прежде, чем оно успевало испустить дух. Некоторые, не в силах вынести очаровательного зрелища на противоположном берегу, бросались в реку в надежде добраться туда вплавь, но Тигр, переполнившийся водой от растаявших снегов Загроса и Арарата, увлекал их в своем стремительном течении, и несчастные тонули. Галльские ветераны, некогда розовощекие, а теперь отощавшие и казавшиеся призраками, когда август подходил и подбадривал их, поднимали головы и молча угрюмо смотрели на него, но в их потухшем взгляде был укор за эту неудачную авантюру. О, счастливые дни в Антиохии…

Однако это видение, состоявшее из отощавших людей, которые едва передвигали ноги среди дыма и зловония, мгновенно превращалось в стаю разъяренных хищников, готовых до конца защищать свою жизнь, едва персы пытались напасть на них. Отряды местных жителей нападали на них, то стреляя издали, то собравшись в крупные отряды, чтобы показать свой высокий боевой дух, получая помощь от сил Шапура. Однако когда римляне нападали на них, словно затравленные звери, они сразу же исчезали в лесах. Испытывая мучительное чувство собственной вины, Юлиан то и дело подъезжал к тому или иному отряду, вдохновляя разочарованных солдат словами обещаниями, что вскоре они достигнут Нисибы, ласково подбадривая тех, которые сидели на берегу реки, стараясь заглушить голод водой, и утешая самых терпеливых, говоря, что изменник Авраам обманул их, сказав, будто не обнаружил армии Прокопия и Арсака в горах Курдистана, потому как те вот-вот должны появиться… Во время одной из остановок, которая затянулась на три дня, чтобы солдаты смогли отдохнуть и позаботиться о больных, август, желая показать легионерам, сколь слабым их враги, велел привести пленных. Явилось несколько сильно загорелых тщедушных мужчин, как и большинство персов. Глядя на пленников с презрением, Юлиан обратился к легионерам: «Посмотрите, сколь жалки и угрюмы эти создания, считающие себя людьми, эти свиньи, которые столько раз на наших глазах пускались наутек, побросав свои щиты…». Знатный перс, которого подвергал пыткам Шапур, подтвердил, что проводники ведут их верной дорогой. Имея уже горький опты их коварства, Юлиан распорядился перебить половину из них, а оставшимся пригрозил, пристав меч к горлу, что убьет и их, если через двадцать четыре часа они не выведут войско из сожженной равнины. Затем он собрал в своем шатре советников на совещание. Все они были бледны и истощены. Обсуждение сразу же перешло в горячий спор, поскольку военачальники потребовали вернуться туда, откуда пришли – в Ассирию. Август категорически исключил это, склонив на свою сторону нескольких участников совещания: невозможно было возвращаться через сожженные области, которые из-за растаявшего снега были покрыты теперь грязью и совершенно непроходимы. Когда после высказанных противоречащих друг другу мнений совещание зашло в тупик, ученые друзья императора предложили обратиться к прорицателям. Однако внутренности жертвенных животных не дали никакого вразумительного ответа. Таким образом, несмотря на то, что легионеры, собравшись вокруг палатки, громко требовали возвратиться в Ассирию, было принято решение двигаться через горы Армении.

На рассвете 16 июня 363 года армия снова выступила в путь в направлении Нисибы. Никто уже не надеялся на помощь северной армии: все решили, что Прокопий и Арсак предали их. Но разве такое было возможно? В голове у Юлиана не укладывалось, что его родственник, доблестный полководец, которого он сам облачил в Каррах в порфиру, заклиная при алтарях богов, чтобы тот провозгласил себя августом в случае, если сам Юлиан погибнет в бою с персами, оказался вдруг презренным изменником. Конечно же, либо на него напали курды, либо он заблудился среди крутых гор их страны, либо Арсак покинул его в страхе перед Шапуром… Нет, никогда не смеявшийся Прокопий не был способен на предательство. Вдруг на горизонте показалась какая-то темная масса, клубившаяся, словно облако. Многие решили, что это – пыль, поднятая копытами бегущих онагров, которые передвигались стадами, чтобы обороняться от львов. Другие решили, что это приближается северная армия. Наконец, были и такие, кто говорил, будто это арабы, прослышав об осаде Ктесифонта, спешили, чтобы принять участие в грабеже. Вскоре однако все испытали ужасное разочарование: в лучах солнца засверкали катафрактарии Шапура, которые приближались, словно некая железная масса, верхом на норовистых конях. Они казались призраками, тела их были сплошь покрыты железом, за исключением двух прорезей для глаз…

Юлиан немедленно распорядился трубить тревогу. Мгновенно пробудившись от своего летаргического сна перед лицом страшной опасности, войско остановилось посреди зеленой равнины, огородившись со всех сторон щитами. Так вот неподвижно и стояло войско в ожидании нападения врага до самой ночи. Никто не знал, какая сила кроется за этим железным занавесом. В какой-то момент из-за бездействия врагов римляне сочли, что те воспользовались темнотой, чтобы отступить. Но первые же солнечные лучи, отразившиеся отблесками на вражеских панцирях, опровергли эти благие ожидания. Озверевшие от лишений легионеры смотрели на железный занавес, словно быки на красный плащ, сгорая от нетерпения напасть на него. Однако Юлиан запретил переправляться через реку, отделявшую их от врага. После перестрелки, во время которой был смертельно ранен военачальник Махамей, разгорелось упорное сражение вокруг его тела, пока его благородному брату Мавру (впоследствии дуке Финикии), который тоже был ранен в плечо, не удалось, наконец, отбить тело у врагов, сразив при этом персидского копейщика, и перенести его в лагерь уже бездыханным. Когда римляне предприняли отступающий маневр, жадные арабы, находившиеся в рядах вражеской конницы, попытались было захватить их боеприпасы, однако, увидав перед собой Юлиана, обратились в бегство.

Ночью август распорядился перейти на равнину Акумбы. Это был оазис. Римляне утолили жажду свежей водой и вдоволь наелись фруктов. Через два дня они ушли оттуда, предав огню все излишки еды, которые не могли унесли с собой. Персы предприняли неожиданное нападение на арьергард, чтобы захватить обоз. Подоспевший с конницей Невитта отбил нападение. В числе убитых персов был близкий друг Шапура сатрап Адак. Однако, несмотря на победу, Юлиан разжаловал четырех трибунов конницы, проявивших малодушие, их отряд лишил почетных знамен, а самих всадников перевел в обозную охрану, переломав их копья. Воина, который убил Адака, он торжественно представил перед военным строем и щедро наградил.

Пройдя еще семьдесят стадий (по пустынным местам и встречая свирепых врагов), легионеры с грустью вспоминали об оазисе Акумбы. Скудное питание снова снизило их боевой дух. Куда они шли? Верным ли путем вели их проводники? Действительно, был ли август опытнее их военачальников, настаивая на продолжении этого пути? Все эти вопросы вызывали оживленное обсуждение во время коротких стоянок. Высокомерные персы, не желавшие смириться со своими поражениями, едва римляне вступили в область Маренга, снова появились во внушительном числе. Вражеское войско во главе с верховным главнокомандующим Мареной и двумя сыновьями Шапура располагало многочисленной конницей, великолепно защищенной железными доспехами, а также большим числом слонов, «один только вид которых заставлял холодеть сердца, пугая лошадей своим ревом и тяжелым запахом», как пишет Аммиан Марцеллин. Погонщики слонов, имея горький опыт того, что произошло ранее в Нисибе, когда рассвирепевшие от шума битвы животные напали на своих воинов, были вооружены длинными кинжалами, чтобы колоть животных в спину или в ноги, если бы те вдруг вышли из повиновения. Юлиан обычно не придавал особого значения численному превосходству противника, но, осмотрев поспешно занимаемые им позиции, понял, что столкновение было бы решающим для судьбы его армии во враждебной стране. Чтобы свести на нет численное преимущество противника, он построил пехоту полумесяцем, приказав стоящим на его краях атаковать фланги неприятеля, чтобы разгромить их прежде, чем противник успеет нанести удар всей своей массой в центр его войска. Желая избежать смешения своих рядов под густым обстрелом противника, он стремительно двинулся вперед, чтобы как можно больше снизить эффективность выстрелов. По сигналу труб римская конница, стремительно устремившись вперед, прорвала первые ряды противника. Персы сражались вяло и неумело защищали свои позиции. Их тактика, заключавшаяся в том, чтобы держаться от врага на расстоянии, отступая при малейшей трудности, постоянно метая стрелы, с одной стороны мешала римлянам следовать за ними, но с другой – подзадоривала их к нападению. Наконец, началось сражение грудь на грудь, в котором не было слышно ничего, кроме стука щитов, сливавшегося со свистом стрел и криками воинов. Вскоре по всему полю битвы неудержимо заструилась кровь. Битва продолжалась несколько часов кряду под палящим солнцем. Наконец, римляне отбросили персов и, услышав сигнал отбоя, торжествуя, вернусь в свой лагерь. Над грудами иссеченных трупов часами кружили хищные птицы, а палящее солнце заставляло умолкать все живое. Враг понес огромные потери убитыми и ранеными. Потери римлян были невелики, но им пришлось оплакивать гибель доблестного Бетраниона, который пал храбро сражаясь во главе своих заннитов. Решительная победа воодушевила римлян. Теперь они были готовы, невзирая ни на какие трудности и лишения, бороться за спасение своих жизней во вражеской стране. Трехдневный отдых стал им наградой за победу…

Среди повседневных забот о том, как вывести армию из западни, в которой они оказались из-за не вовремя предпринятого похода в Персию, Юлиан, естественно, вспоминал о славных днях в Галлии. Когда же меланхолия его переходила в депрессию (которую он пытался скрыть от советников), Юлиан проводил бессонные ночи в палатке, пытаясь найти силы в переписке и чтении. Тогда в нем снова пробуждался философ, который отрицал химерные устремления полководца воплотить в жизнь мечту Александра о мировой державе, в которой почитали бы древних богов и господствовал бы эллинский дух. Целый поток разрушительных мыслей размывал основы дела, которое вызревало в его душе: что еще, кроме развалин, осталось от огромной державы великого македонянина? В чем смысл борьбы, основанной на убийствах и пожарах, если всякое человеческое деяние обречено богами стать письменами, начертанным на воде, или полетом птицы, не оставляющим следа в воздухе? Вполне естественно, что нервное перенапряжение часто вызывало у него галлюцинации.

И вот, в одну из этих ночей, когда Юлиан не смог уснуть из-за перенапряжения, в палатку его явился Гений-хранитель Римской империи – та же женщина со строгим взглядом, которая явилась ему перед провозглашением его августом в Лютеции, призвав принять венец августа из рук армии. Аммиан Марцеллин сообщает, что когда Юлиан наполовину погрузился в сон, отдыхая на своем ложе, она молча вошла в палатку, словно призрак, «совершенно такая же скорбная, как и он сам», бросила на него равнодушный взгляд, держа в руке покрытый покровом рог изобилия (этот символ благоденствия обычно держал он сам), а затем ушла прочь, не проронив ни слова. Несмотря на необычайно сильное волнение, вызванное этим зловещим видением, у Юлиана хватило хладнокровия понять, что, в отличие от благоприятного пророчества, данного во дворце Лютеции, теперь этот скорбный образ предвещал ему нечто печальное. Он вскочил с ложа и вышел наружу.

Близилась полночь. Стояла удушающая жара. Лагерь был погружен в глубокий сон. Первой мыслью его было – попытаться предотвратить ожидавшую его беду, принеся умилостивительные жертвы богам. Но затем, глянув вдруг на небо, «он увидел светлую линию, напоминавшую падение горящего факела, которая рассекла небесную твердь, а затем угасла». Содрогаясь от необычайно зрелища, август сразу же подумал, что это враждебный ему Марс предвещает какое-то несчастье. Еще до рассвета он позвал этрусских гаруспиков, сгорая от нетерпения услышать их толкования. Углубившись в соответствующую главу книги Тарквиния «О божественных делах», где шла речь о небесных явлениях, гаруспики посоветовали отложить всякие военные действия. Таков был совет, которого боялся Юлиан. Разве мог он, не сопротивляясь, встретить внезапное нападение неприятеля, которое станет роковым для его армии, оказавшейся в ловушке в логове врага? В конце концов, он был вынужден находиться в постоянном движении, чтобы добывать пропитание, поскольку голодные легионеры будут не в состоянии оказывать сопротивление врагу. Таким образом, несмотря на все свое суеверие, на рассвете 26 июня 363 года Юлиан распорядился продолжать поход…

Следовавший по пятам Шапур, видя, что сражения в открытом поле неизменно оканчиваются его поражением, обратился к тактике партизанской войны, чтобы постепенно, но непрестанно вредить римлянам. Эта тактика вызвала у римлян беспокойство. Вынужденные передвигаться, построившись прямоугольниками, чтобы защищать фланги в этих суровых местах, они оставляли пустые пространства между рядами. Готовые к отражению внезапного нападения из ущелий и с возвышенностей на протяжении всего дня, они не могли обеспечивать себя пропитанием. Тем не менее, в то утро, когда многочисленные силы персов напали на арьергард, легионеры подняли страшный шум, поскольку нападение происходило с обоих флангов одновременно. Узнав об этом, Юлиан немедленно поспешил на помощь. Поскольку император по нерадению не надел панциря (в спешке и из-за необычайно сильной жары), он схватил у какого-то лучника щит, чтобы прикрываться им. Впечатляющее появление императора верхом на коне вернуло легионерам чувство уверенности. Они неудержимо ринулись на персов. В эту минуту вестовой сообщил императору, что сразу же после того, как он покинул авангард, противник предпринял туда атаку со слонами. Когда Юлиан снова помчался туда, прикрытый только щитом, трибун Анатолий, видя, как тот скачет с раскрасневшимся лицом и обливаясь потом, крикнул августу, чтобы тот поостерегся, потому что стрелы и дротики градом падали вокруг. Когда Юлиан подъехал к авангарду, толпа катафрактариев обрушилась, словно тяжелая туча, на левый фланг, вынудив его отступать под их частыми ударами и ревом издававших тяжелый запах слонов. Появление императора снова подняло боевой дух римлян. Стараясь быть на виду у всех, Юлиан подбодрял солдат красноречивыми жестами и громкими призывами. Вскоре легкая пехота стала преследовать катафрактариев, убивая воинов и выводя из строя слонов, рассекая им жилы на ногах. К легким пехотинцам присоединились и всадники. Юлиан скакал во главе конницы, когда брошенное кем-то копье убило под ним коня. Всадник, помогавший императору сесть на другого коня, умолял его прикрыть себя доспехом. Юлиан не придал этому значения. Его порыв вызывал восторг у сражавшихся рядом. Даже христиане говорили, что «неверный сражается, словно архангел верхом на коне». В пылу боя Юлиан слышал голоса своих охранников, которые сражались среди прочих легионеров: эти голоса призывали его к осторожности, потому что к ним направлялся вражеский отряд. И, действительно, некоторые из персидских катафрактариев узнали Юлиана по золотому дракону, вышитому на его алом стяге, которое держал адъютант. Внезапно брошенное кем-то копье разорвало кожу на его правой руке, прошло через незащищенный бок и вонзилось в печень. Пытаясь в сумятице извлечь копье, Юлиан разрезал обоюдоострым кинжалом артерию на левом запястье. Кровь заливала его. Он без чувств свалился с коня. Находившиеся рядом воины подхватили его и унесли в лагерь. Орибасий извлек копье, делая вместе со своими помощниками все возможное, чтобы остановить кровотечение. Когда боль несколько унялась, Юлиан потребовал коня и оружие, чтобы вернуться в битву: страх, что его ранение может вызвать панику среди легионеров, оказался сильнее физического страдания. Однако из-за резких движений рана открылась снова. Кровь хлестала неудержимо. Остановившись, Юлиан спросил, где они находятся. «Во Фригии», – ответил один из адъютантов. Юлиан вздрогнул. Ему вспомнилось, как однажды во сне (накануне выступления из Антиохии) некий русокудрый юноша, печально глядя на Юлиана, тихо сказал, что его убьют во Фригии… Тогда Юлиан понял, что все кончено. Раздался его крик: «Ты убил меня, Гелиос!». Однако поскольку до слуха его доносился шум битвы, воин Юлиан сумел одержать верх над умирающим августом, который поддался малодушию.

Вопреки его опасениям, легионеры, узнав о смертельном ранении Юлиана, в отчаянии от того, что остались без полководца во вражеской стране, обрушились на персов, готовые умереть с честью. Пыль застилала им глаза, зной душил, голод превратил их в скелеты. Однако охваченные неудержимой яростью, римляне разили копьями без передышки, хотя вражеские стрелы висели над ними тучами. Тщетно ужасные катафрактарии (они казались призраками верхом на конях) и слоны, издающие рев и зловоние, пытались взять их в несокрушимое кольцо: только ночной мгле удалось остановить их порыв. Персы потеряли огромное множество воинов, в том числе пятьдесят сатрапов и знатных вельмож, а также двух выдающихся военачальников – Мерену и Ногодара. Последняя кровавая битва этого рокового похода дала возможность проявить доблесть римским военачальникам – Марцеллу, Сицинию Дентату и Сергию (Сергий получил двадцать три раны в разных битвах)…

Префект Саллюстий, прибывший к палатке августа, чтобы сообщить ему еще об одной победе увидел, как Юлиан с трудом говорит со своими учеными друзьями и адъютантами, который смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова от волнения. Из-за кровотечения лицо его уже приобрело пепельный оттенок мертвого. Он прилагал огромный усилия, пытаясь совладать с болью. Орибасий, лицо которого выражало полное отчаяние, то и дело подносил воду к его дрожавшим от сильного жара губам. Либаний (в своей знаменитой «Похоронной речи») сравнивает невозмутимость Юлиана с невозмутимостью предсмертных часов Сократа. Аммиан Марцеллин, находившийся тогда в палатке, сохранил нам его «апологию»: это было повиновение сильного мужа воле божества. («Ныне наступил назначенный срок, и я, как честный должник, верну природе свою жизнь, раз она ее требует».) Юлиан просил друзей не скорбеть о нем, поскольку его ожидала лучшая участь. («Я хорошо усвоил главную философскую мысль о том, что дух выше тела, и понимаю, что надо радоваться, а не огорчаться, когда лучшая часть отделяется от худшей».) Он уходил из этой жизни со спокойной совестью, зная, что как правитель исполнил свой долг. («Гражданскими делами я управлял с умеренностью, а войны начинал или отвергал, лишь рассмотрев все обстоятельства; впрочем, мудрое решение и счастливый исход отнюдь не всегда одно и то же, ибо успех решают высшие силы».) Он был благодарен божеству за ту смерть, которую оно послало ему. («И я благодарен предвечному божеству за то, что ухожу из жизни не жертвой тайных козней или тяжкого и длительного недуга, умираю не смертью преступника, а заслужил достойную кончину в сиянии славы на полпути жизни».)

Стоявшие у палатки легионеры прислушивались, желая услышать его последние слова. Рыдания разрывали им грудь. Некоторые заглядывали внутрь палатки, затем поворачивались и рассказывали другим о происходящем. Дыхание августа стало тяжелым. В какой-то момент взгляд его остановился на префекте Саллюстии. Улыбкой Юлиан выразил свое удовлетворение тем, что видит его в пыли длительной битвы. Вдруг он обеспокоился и спросил: «Где Анатолий?». Префект помолчал немного, а затем ответил: «Он блажен»… Юлиан понял, что ответ этот означал: «Он умер». Забыв тогда о собственной участи, он зарыдал. Никто не мог удержаться от слез. Юлиан снова попросил присутствующих не скорбеть о нем. («Стыдно скорбеть об императоре, если он соединяется с солнцем и звездами».).

Максим, выйдя вслед за Орибасием из палатки, спросил его, возможно ли, что август выживет, благодаря своему крепкому организму. «Человек не может жить без печени…», ответил тот. Юлиан попросил, чтобы ему положили выше голову. Дыхание его прерывалось. «О выборах нового императора умолчу из осторожности, чтобы по неведению не обойти человека достойного и не подвергнуть величайшей опасности того, кого сочту подходящим, если предпочтение будет отдано другому. Но, как верный сын родины, желаю вам найти после меня хорошего правителя», – сказал он, а затем обратился к теургу: «Стало быть, Максим, ты был прав, утверждая недавно, что дух торжествует в тот миг, когда покидает свою бренную оболочку – плоть, чтобы соединиться со звездным огнем…». Софист, не переставший рассуждать о жизни после смерти (чтобы не дать говорить августу), взмахнул руками, делая красноречивый жест, словно прощаясь со своим учеником: «Тебя ожидает твой царственный отец – Гелиос…», – сказал он со слезами на глазах. Посеревшее лицо умирающего тут же озарилось неким светом, едва он услышал слова учителя. Максим подошел ближе и коснулся его бледной руки: она была холодна. Тогда Юлиан попросил, чтобы его личное имущество было поделено между его близкими друзьями.

Стоя в углу палатки, более сдержанный, чем другие, склонный к рассуждениям ученик Либания Аммиан Марцеллин, которого длительная служба в армии научила, что смерть доблестного воина – нечто более, чем вероятное, наблюдая за медленным угасанием жизни в теле августа, размышлял: «Вот умирает правитель, которыйблагодаря славным делам и врожденному величию может быть причислен к героям. Если, действительно, как полагают, существуют четыре главные добродетели – умеренность, мудрость, справедливость и храбрость – и примыкающие к ним внешние свойства – щедрость, удачливость, сила власти и знание военного дела, – то император все их вместе и каждую в отдельности с великим усердием воспитывал в себе. Он мог бы повторить слова Александра: «Мои друзья – мое богатство»…

Аммиан внимательно следил за происходящим. Приск толковал императору оракул Гелиоса, а тот слушал, пребывая в полной безмятежности: «Когда ты покоришь персов своему скипетру, оттеснив их мечом до Селевкии, то вознесешься на Олимп в сияющей колеснице, которую будет двигать буря своими вихрями. Освободившись от страданий смертной плоти, ты достигнешь в эфирном сиянии чертогов отца своего Гелиоса, которого ты прогневал тем, что пытался вселиться в человеческое тело…». Юлиан попытался было погладить левой рукой свою русую бородку, словно желая убедиться, что ощущает еще прикосновения. «Умереть молодым – привилегия, которую боги часто даруют в награду за высокую доблесть… Вам, конечно же, известно, что своей целью я ставил смягчить ваши труды и воздерживаться от испорченных привычек правителей и растраты государственных денег. Когда родина призвала меня спасти ее, я был готов служить ей…».

Вдруг рана его, о которой словно забыли, стала обильно кровоточить. Он задыхался и попросил пить. Его любимый слуга Эвгемер, неотлучно находившийся у изголовья, помог ему напиться. Едва смочив свои губы, Юлиан опустил голову и испустил дух. Это было на рассвете 27 июня 363 года. Ему было тридцать два года…

* * * * *

Известие о смерти Юлиана, несмотря на то, что легионеры ожидали этого, не смыкая глаз у его палатки, потрясло армию, словно внезапно налетевшая буря. Галльские ветераны оплакивали своего главнокомандующего, легионеры из Иллирии и Фракии – бесстрашного воина, и все вместе – строгого, но справедливого августа. Только христиане молча скрывали радость по поводу того, что гонитель их веры ушел, наконец, из жизни. Разговоры о ранении Юлиана не прекращались. Чья рука метнула роковое копье – перса или христианина? Была ли какая-то связь между неизвестным, убившим коня императора, и тем, кто нанес ему смертельную рану? Может быть, одно и то же лицо, сохраняя убийственное хладнокровие среди неистовства сражения, выжидало подходящего момента?

Однако тяжелое положение армии, оказавшейся в западне на высокогорьях Армении, не оставляло времени для подробного расследования и наказания виновного. Теперь всех заботил вопрос об избрании нового августа, который должен был спасти их из тяжелого положения. Кто же был «лучшим» в плеяде блестящих военачальников, который должен унаследовать престол «великого императора»? Поручив Прокопию (который между тем прибыл к армии вместе с Арсаком) сопровождать тело Юлиана для погребения в Тарсе, как того пожелал сам покойник, военачальники приступили к трудному делу выбора. Аринфей, Виктор и другие достойные военачальники, служившие в армии Констанция, желали, чтобы преемником Юлиана стал один из них, тогда как Невитта, Дагалайф и другие не менее значительные военачальники галльских легионов настаивали на том, чтобы нового императора избрали из их среды. Разногласия вели в тупик. Когда же было названо имя префекта претория Саллюстия Секунда, все согласились, что избрание его было самым разумным решением. Однако «превосходный» соратник Юлиана заявил, что недуги и преклонные годы не позволяют ему принять на себя исполнение столь ответственного долга. Тогда слово взял один из высших офицеров, известный своими мудрыми решениями: «Как бы вы поступили, если бы император, отлучившись, по обыкновению, поручил вести эту войну вам? Разве вы не отложили бы все прочие дела и не постарались бы сначала вызволить воинов из грозящей беды? Так делайте это и сейчас. Если же удастся нам увидеть Месопотамию, оба войска подадут свои голоса и изберут законного государя».

После шумных обсуждений и споров, последовавших за этими разумными словами, были выдвинуты кандидаты от обеих сторон, каждый из которых обладал особыми достоинствами. Наконец, большинством голосов предпочтение было отдано христианину Иовиану. Усматривая некую мистическую связь между его именем и именем Юлиана, различие между которыми составляла всего одна буква, легионеры восторженными криками утвердили этот выбор. Однако, увидав, что к ним приближается высокий сухощавый старик, согбенный годами и невзгодами, они испытали сильное разочарование. Старый начальник телохранителей Констанция, сопровождавший его тело в дальнем пути до Константинополя, не мог представить себе, что ему уготована судьбой власть императора…

Первым делом Иовиана стало подписание условий мира с Шапуром. Римляне обязались уступить персам пять мощных крепостей в Месопотамии, в том числе Нисибу и Сангалу, а также покарать за измену царя Армении Арсака. Прокопий предал тело Юлиана погребению в пригороде Тарса, куда август собирался перенести столицу Сирии, чтобы покарать тем самым Антиохию за его злобные выпады против него. Храм, в котором находилась его усыпальница, был построен у римской дороги со стороны Тавра. На следующий год, проезжая через Киликию, Иовиан распорядился украсить усыпальницу рельефным декором. Греческое надгробное двустишие напоминало о присутствии Юлиана в истории:

Либаний сообщает, что некоторое время спустя персы в память о сверхчеловеческом храбрости Юлиана и разрушениях, учиненных им в их стране, поставили близ гробницы памятник, изображающий льва, от гривы которого исходил яркий свет, а на постаменте было начертано имя императора. Через несколько лет останки Юлиана были перенесены в Константинополь и захоронены в порфирном саркофаге в храме Святых Апостолов.

Естественно, что ликование христиан по поводу смерти гонителя их веры доходило до безумия. Несмотря на мягкую позицию нового императора в отношении язычников, в крайних проявлениях ненависти к ним со стороны галилеян недостатка не было. Фанатичные противники Юлиана стали систематически уничтожать надписи, прославляющие его имя. В Константинополе подвергли оскорблениям правителя города, который был язычником, в Антиохии христианская чернь преследовала сторонников многобожия на площадях и в театрах. Даже Либаний, столь острожный в изъявлениях своей приверженности язычеству, опасался за свою жизнь. В течение значительного времени всякий, кто признавался, что был другом Юлиана, подвергался опасности. Редки случаи, когда его соратникам удавалось избежать клеветы или расправы. Теург Максим, спасшийся поначалу от палача, в конце концов был казнен. То же случилось и с военачальником Селевком. Более удачливым оказался Приск, бежавший в Грецию, где следы его затерялись. Орибасий был изгнан в Галлию, откуда возвратился впоследствии благодаря готам, выразивших ему тем самым признательность за его лекарское искусство. Префект Мамертий был вынужден уйти в отставку. Аристофан, назначенный Юлианом правителем Ахайи в угоду Либанию, возвратился в свой родной Коринф. Амнистия, данная язычникам, как утверждает Григорий Назианзин, во имя духа Евангелия была мнимой. В течение длительного времени друзья и соратники Юлиана не смели публиковать воспоминаний о своем вожде. С большим трудом Либанию удалось собрать у простых солдат сведения о пройденных расстояниях и о взятии городов во время последнего похода Юлиана. «Они забыли о герое, которого будто никогда и не было: всех заботила только личная безопасность», – пишет он с горечью. Либаний одним из первых решил, что Юлиан погиб от руки христианина. Однако Юлиан не был из тех, о ком могла умолчать история. Вскоре его сторонники и противники своими спорами относительно личности этого императора сделали его имя бессмертным. На выпады против Юлиана, которые с течением времени становились все яростнее, защищавшие его язычники отвечали с не меньшим пристрастием.

Первыми знак к нападкам на Юлиана дали Святой Ефрем в торжествующих гимнах и Григорий Назианзин в обличительных речах. Правда, соученик Юлиана по Афинам пытался изобразить августа со всеми его достоинствами и недостатками – от нетерпеливого желания утвердить в государстве справедливость до его безобразности и раздражительности. Тем менее, за этой показной объективностью совершенно очевидно прослеживается тенденция к извращению добродетелей Юлиана и преувеличению его недостатков, доходящая до того, что в каждом благом деянии Юлиана Григорий усматривает стремление к популизму, регулярно замалчивая его чистоту, аскетизм и трудолюбие. Так, обвиняя Юлиана в неблагодарности и беззаконии, ослепленный фанатизмом Григорий доходит до того, что признает за убийцей собственных родственников Констанцием все добродетели, в том числе и чувство любви к двоюродному брату! «Его необъективное и мстительное красноречие силой своей вызвало ненависть к Юлиану», – замечает Биде. Поход против Юлиана только начинался. В последующие годы с целью опровергнуть обвинения Юлиана против своей веры в нем примут участие как вожди христианства, обладавшие глубоким классическим образованием и высоким нравственным авторитетом, так и множество перекупщиков евангельского духа, особенно драматизируя в вымышленной фразе: «Ты победил, Назарей!» якобы предсмертное раскаяние Юлиана в своем неверии. Но и в рядах язычников все сильнее будут раздаваться голоса в его защиту. Объясняя в одном из писем к Аристофану из Коринфа, как он, охваченный скорбью из-за преждевременной кончины Юлиана, отказался давать уроки его клеветникам, Либаний пишет: «… Сила теперь на их стороне. Однако незабвенному другу нашему вскоре воздадут честь всеобщей глубокой скорбью». А софисту Фемистию, который, несмотря на свою конъюнктурную тактику в отношении язычников и христиан, пожелал встретиться с ним, чтобы защитить сообща своего общего покровителя, Либаний ответил: «Даже есть Юлиан мертв, истина будет жить, чтобы заглушить голоса всех лжецов». Пророческие слова. Вскоре коринфянин Аристофан опубликует все адресованные ему письма императора, давая тем самым пример мужества своему учителю Либанию, чтобы заставить его прекратить тем самым свое молчание. Однако понадобилось еще пять лет (за это время он собрал материал), чтобы самый выдающийся законовед своего времени восславил публично «избранника богов и благодетеля мира» в своей знаменитой «Похоронной речи», которая, несмотря на некоторые неточности в деталях, станет богатым источником для изучения жизни его ученика. Друзья и соратники Юлиана – Филагрий, Магн из Карр, Евтихиан и казненный впоследствии Селевк – не замедлят опубликовать записи из своих дневников, которые они вели во время похода. Зосим напишет свою «Историю». Непревзойденный Аммиан Марцеллин тридцать лет спустя после описываемых событий создаст свой труд, отличающийся характерными для этого талантливого историка подробностью изложения, объективностью и скрупулезным уточнением свидетельств о тех событиях, очевидцем которых он не являлся. Придворный секретарь Констанция Юлиана и Валентиана Евтропий напишет хронику правления Юлиана. Евнапий из Сард, основываясь на сгоревших впоследствии во время пожара воспоминаниях Орибасия, также издаст свою хронику. В особенно популярных в V веке «сводных церковных историях» Евсевий, Сократ, Филосторгий, Созомен в той или иной степени приблизятся к истине о Юлиане в зависимости от степени враждебности к этому императору каждого из этих писателей. В течение всего средневековья воссоздатель язычества будет вызывать проклятия у клириков и кошмары у монахов. Однако уже с первых лет Возрождения основанная во Флоренции Лоренцо Медичи Платоновская Академия будет относиться к Юлиану уже без предубеждений. При этом ученый эллинист Марсилио Фичино прославит «защитника эллинского духа». Издания его произведений будут выходить одно за другим. В следующие века, когда будут написаны специальные исследования и общие труды, исполнятся пророческие слова Либания: образ Юлиана будет обретать все более света, а значение его дела будут ценить все более. Тем не менее, следует признать следующее: полководец, выигравший все битвы с врагами империи, проиграл свою последнюю битву с церковь за посмертную славу, поскольку, отмечая его место в истории, к имени «Юлиан» обязательно добавляют позорное прозвище «Отступник». Внося без колебания в святцы своих покровителей, о которых заведомо было известно, что они убийцы, церковь злословила о чистых душой людях, поскольку те оказались ее гонителями. Однако если бы бог христиан заглянул в нежную душу Юлиана, он поместил бы его среди «праведников»….

КОНЕЦ

Гекала, лето 1975 – лето 1977.