Пароходик шел медленно, часто прижимался к подмытому берегу, миновал веху — косо торчавший из воды белый шест с привязанным на конце пучком пихтовых веток, круто поворачивал и утюгом шел к другой вехе, едва приметной в сумерках. Но скоро он шаркнул днищем по камешнику и пришвартовался в небольшом заливчике, заросшем возле берегов осокой, — переждать темень.
Река в этом месте во всю ширь была в мелких бугорках, будто большое и плоское тело ее взялось гусиной кожей, и только вдали три или четыре узкие быстроструйные бороздки сбивали рябь. Река к середине лета так мелела в верховьях, что делалась даже для мелких судов труднопроходимой, и если пароходик почему-либо задерживался в пути и не успевал засветло миновать это плесо, то уж выбивался из расписания прочно, надолго — ночь отстаивался в заливчике и только с рассветом пускался в путь.
Так случилось и на этот раз.
Пассажиры, их было десятка полтора, не возмущались, не упрашивали капитана плыть, не проклинали ни его, ни реку, ни пароходишко этот несчастный — беду и выручку, — видать, не впервой коротали здесь ночи — располагались на свободных диванах, приспосабливая в головах одежду или сумки.
Единственная лампочка, засиженная мухами, висела под самым потолком и светила тускло, как ночник.
Я осторожно пробралась к выходу, вышла на крохотную палубу и присела на носу на опрокинутый ящик.
Луна уже давно отгорела и теперь белым, выцветшим пятном выделялась на ночном небе. Ивовые кусты, разросшиеся по берегам, слились в плотную черную стену, зубчатую и неровную сверху, а река будто раздвинула низкие берега и успокоилась. За кормой умиротворенно плескалась вода, стрекотали в прибрежных травах кузнечики, изредка булькали лягушки, потревоженные тарахтеньем пароходика. Они спрыгивали с круглых, упругих листьев водорослей, устраивались поудобней и вздыхали, пуская длинные очереди пузырьков.
Из рубки вышла женщина в белом платке, с ведром и тряпкой в руках. Она подтерла ступеньки и пол перед лесенкой, прошла мимо меня, зачерпнула ведром воды, выполоскала тряпку, сильно скрутив, отжала чуть не досуха и раскинула на борту. Выплеснув из ведра воду, она поставила его в стороне, вытерла о бока юбки руки и развязала платок. Встряхнула его в воздухе, промокнула лицо и снова повязала. Затем женщина выпустила подоткнутую юбку, разглядела меня в темноте и, не удивившись, спросила:
— Чего не спишь? Все спят…
— Не хочется. Жарко там, душно. А здесь хорошо, тихо.
— Ти-ихо, — подтвердила женщина, — комары только донимают. Да нынче их мало. Я тоже люблю, когда так вот отстаиваемся, — она откуда-то из угла вытащила швабру, похожую на веревочную метлу, снова подоткнула подол и направилась к трапу: — Не хочешь на берег сойти?
— Можно и на берег. А вы что там шваброй делать собираетесь?
— Борта помою. А после искупаюсь. Спать мне не положено — вахта какая ни на есть. — Женщина, неслышно ступая босыми ногами, уверенно спустилась по узкому трапу на берег, вошла в воду и принялась тереть белый бок пароходика, то и дело окатывая его черной в ночи водой.
Я сидела на сухом и гладком, не остывшем еще от дневного тепла камне, вокруг которого была закреплена чалка пароходика, смотрела на женщину, едва различимую в потемках, только мелькавшую белым платком, вслушивалась в ее говор, но ничего разобрать не могла.
— Ну вот, — женщина бросила возле трапа швабру. — Тот бок мыть не стану — глубоко… Теперь искупаются. Хорошо, легко сразу станет, будто новенькая сделаюсь… Днем стесняюсь, народ кругом, да и некогда… Ты не хочешь? — обратилась она ко мне, будто к старой знакомой.
— Нет, до дому потерплю, — отозвалась я.
— Как знаешь. — Она сняла юбку, кофту, бросила на траву возле меня, заколола потуже волосы на макушке. — Ждут дома-то?
— Ждут.
— Это хорошо-о-о, — раздумчиво проговорила женщина, постояла, потом быстро расстегнула и скинула лифчик, трусики, скрестила на маленьких грудях руки и побрела в воду. Она вышла на чистину, коротко ойкая, присела раз-другой, поплескалась и принялась мыть лицо, шею, грудь, под мышками.
Глаза уже привыкли к темноте, я смотрела на женщину, которая не плавала, а приседала, отфыркивалась и плескалась, и думала о том, что она, наверное, и дома такая же: прибранная, уютная, простая в общении, — я еще днем на нее обратила внимание. На судне тоже порядок, вода кипяченая есть, пол чистый, на окнах чистые шторки от ветра пошевеливаются, и на пассажиров она не ворчит, все добром, и оттого они, наверное, стараются соблюдать чистоту и порядок, курить выходят на палубу, ни шума, ни гама. И зовут ее не Аней либо Машей, а Анфисой.
Женщина тем временем вышла на берег, подошла к брошенной на траву одежде.
— Ух, как хорошо-то! — она обтерлась кофтой и начала одеваться. — Напрасно ты не искупалась. Вода и не холодная вовсе. Только сначала будто знобко, а потом пройдет, тепло сделается… — она долго застегивала лифчик на мокрой спине. Застегнула, перевела дух. — А меня вот никто не ждет… — Анфиса сказала это так, будто разговор наш и не прерывался. — Давно уж никто не ждет… Через это и здесь оказалась…
Она оделась, взяла с моего плеча платок, повязала кончиками на затылке.
— Айда на судно.
Анфиса легко, привычно взбежала по узкому, в две доски, трапу. Я направилась за ней, но шла нерешительно, будто по гибкой тесине, осторожно ступая по перекладине — боялась потерять равновесие. Анфиса не вытерпела, ступила на конец трапа и протянула мне руку. Она вынесла из рубки стул, подставила мне, а сама села рядом на ящик.
— Уж шестой годок плаваю.
— Давно… — отозвалась я, подумала и спросила: — Нравится?
— Привыкла. Я так-то из деревни. У нас там и реки-то путной нету, речушка маленькая, ручей попросту. Оттого и плавать не обучилась. Мать с сестрой, с горбатенькой, и по сию пору там живут. А я вот… Не-ет, в девках я не засиделась, не подумай, — отчего-то вдруг заторопилась Анфиса. — Замуж вышла, все честь по чести. Поехала как-то в гости к свояченице, да и повстречала там своего суженого. Красивый такой парень, высокий, здоровый!.. Погуляли мы с ним, пока гостила, все о себе друг дружке высказали, в скором времени после того, как уехала домой, — явился со сватами!
И я пошла! С радостью! Он мне с первого разу поглянулся! Прямо скажу — парень всех мер! Свадьбу сыграли. Девичник собирали. Подружки поплакали вместе со мной, как и полагается. Девичий-то век короткий… И засобирались мы к нему, в родное село. А село у них большое, богатое, не наше горе, — река есть, и от железной дороги недалеко. Мамонька поплакала, конечно, но отговаривать не стала. Вася трактористом работал. Я на ферму телятницей пошла — дело знакомое.
Первое время жили вместе с его родителями, а у них кроме Васи еще дочь замужняя… Характер у золовушки не больно покладистый оказался, зашумит, бывало: то неладно, то нехорошо… Я не ввязывалась — от греха подальше. Однако решили с Васей — отделяться надо. В скором времени подвернулись срубы по сходной цене — купили и начали строиться. Работали до упаду, жили меж собой дружно, он услужливый был, хозяйственный, жалел меня, и все у нас шло ладом. За девять-то лет один лишь раз послал меня… и то по пьяному делу…
В дому Вася с шурином все сами выделали — и к ноябрьским праздникам мы в свой дом перебрались. А после и обстановку завели, и наряды — справились, одним словом.
И как наладились мы с жильем, золовушка вовсе с ума сошла: что ни день, то ругать. Мужа своего загрызла за то, что батрачил на нас, хотя знала — не за спасибо работал, расплатились как полагается. А после бросила все: и мужа, и родителей, укатила в Мурманск — где-то прослышала, что на Севере большие деньги гребут, на них не один дом построить можно…
С год, может, больше прошло с тех пор, как сестрица Васина вдруг принялась его сманивать в город, похваляться начала, что жизнь там распрекрасная. Зовет, прямо от ног не отступая.
Вася поначалу отмахивался, а после соблазнился, взял расчет и поехал. Уговорились, что он съездит, поглядит, все разузнает, потом письмом меня вызовет, чтоб поглядела. Отпросилась я у председателя, поехала.
Золовка вместе с Васей на вокзал пришла, встретила меня ласково. Я тоже подарочки привезла, и первые дни все было по-хорошему. Город мне поглянулся, красивый… Не бывала в Мурманском-то? — вдруг спросила Анфиса.
— Нет. И вообще на Севере не бывала.
— Город хороший, в низине стоит, правда. А дома есть большие, каменные. Пароходы пристают красивые — загляденье. Здесь таких не увидишь. Только холодно там. Север и есть север. У нас уж лето, ягоды поспели, а там в эту пору листочки еле разворачиваются…
— Долго гостили? — осторожно спросила я.
— Без малого месяц. Вася мне жакетку, юбку справил. Я живу, помалкиваю да на Васю поглядываю, жду, какое решенье примет. Вижу, он и сам весь в раздумье, но не говорит ничего. Когда время моего отпуска к концу подошло, стала звать его домой.
Услышала это сестра и сразу ко мне в отношениях изменилась: перед Васей залебезила, как черт перед заутреней, а мне заявила, мол, тебе надо — ты и поезжай!.. Не думала она, что я знаю всю причину такого ее поведения…
Золовушка, как приехала в Мурманск, устроилась на работу, принялась денежки копить, чтоб в кооператив вступить. Денежки она любит, экономить умеет, скопила на первый взнос и вступила в кооператив. А потом заработки поубавились, не знаю уж, почему, а срок второго платежа приближается. Как быть? Вот она и решила братца надоумить, чтоб дом продавал да в Мурманск переезжал. За новый дом хорошо дадут — на все хватит.
Как она все это Васе объяснила, как уговорила — не знаю, а перед соседями похвалялась. Ну, а худые вести не лежат на месте — ее же соседи мне скоро всю эту арифметику и рассказали…
Вася и тут смолчал. Мне обидно сделалось. Поразмыслила я про себя, собралась и поехала обратно. Вася проводил меня, денег на дорогу дал. Когда прощаться стали, я заплакала. Он уговаривает, мол, вот квартиру сыму, чтоб отдельно жить, и все будет хорошо…
Как теперь помню: поехала я тогда домой, зашла в избу — кругом одна-одинешенька. В избе, как в гробу, темно, нетоплено. Сердце заныло, тоскливо так сделалось, я поревела, поревела, а после поругала себя — чего реву? Не схоронила ведь!
Вышла на работу. Что сделаешь? Плачь да бурлачь! На людях легче. Работаю да Васю жду, надеюсь. А он и вестей не подает. Я ему и письмо, и телеграмму — ни ответа, ни привета! Ночь придет — сна ни в одном глазу. Иную ноченьку так напролет всю продумаю-прогадаю: почему все так вышло? Каких только мыслей в голове не побывало! А после поняла: ведь Вася ради меня все это надумал! В городе жить легче, а тут вон как достается! С моим ли здоровьем так ворочать?.. Хороший он человек. Ради меня на все пошел… Сестра-то ему далеко не родня оказалась: подвидная, хитрая…
Давай опять ему писать. И в конце приписала, что если не ответит и на этот раз, тогда я все брошу и сама приеду, потому как многое знаю, сильно переживаю и сердцем чувствую неладное.
Да и как не переживать? Ведь не один год прожили, а вон сколько! И не хуже людей жили, а может, даже лучше. И уважали нас все…
— А теперь вот… — Анфиса умолкла, задумалась.
За кормой послышались редкие всплески, легкие, четкие, вроде как пузыри лопаются. Анфиса шелохнулась, на меня посмотрела и пояснила:
— Плотва кормится, да щука пиратничает… Рыбы тут пропасть, — кивнула она за борт, — доброй только нету… — Она помолчала и глубоко вздохнула: — Плохо быть одинокому да беззащитному… Щиплют, кому не лень, как горох при дороге… Случай однажды вышел; давали ударникам билеты в город, в широкорамный театр кино смотреть, как премию. И мне дали. Получила я тот билет, подержала и в карман положила. Иду домой и думаю: как хорошо в город съездить, картину посмотреть, и людей, и театр этот широкорамный… Вася, поди-ко, каждый день в кино ходит… Не успела я обопнуться, одежду рабочую снять с себя, как Зинка, молодая баба, прибегает и в голос ревет — просит билет отдать. Мужу, видишь ли, дали. А ей тоже охота в этот кинотеатр с ним съездить…
Подумала я недолго, на билет поглядела, на Зинку и отдала.
Обрадовалась Зинка, целует меня, обнимает, тормошит, слова благодарные лепечет. Побежала домой да маленько погодя вернулась.
— Ну, чего еще? — спрашиваю. — Одеть чего дать?
Зинка мнется, от порога не отходит, а потом жалостливо так говорит:
— Фиса, мне ведь в ночь телят пасти, а если ехать, дак не обернуться… Попасла бы… Я после как хочешь тебе за это услужу. А сегодня попаси, ну?.. Ты все равно одна, а мы бы вместе…
Меня как обухом по голове ударили слова эти! Нашла чем попрекнуть. Я готова была в этот момент не знаю что с Зинкой сделать. Она испугалась, поняла, что неладное брякнула, затаилась: ни ревет, ни убегает… Я попила воды и, не глядя на Зинку, пообещала:
— Ладно, — говорю, — попасу… раз одна…
Ночь, как нарочно, ненастная выдалась, темная, ветер порывами налетает, елки вершинами шумят. Жутко так, неуютно кругом. Телята в кучу сбились, головами в середину сошлись. Иной коротко замычит — и опять тихо…
И, веришь-нет, никогда до той поры мне не было так тоскливо да больно, как тогда. Представила, как наши кино смотрят, в тепле, нарядные… И у меня ведь есть чего обуть-одеть. А я вот в тяжелых сапогах… И ноги устали, будто гири к ним подвешены. Дождевик мокрый колом стоит. Снова о Васе вспомнила. И как представила его развеселую жизнь — вовсе до отчаяния дошла. Он ведь мне ответ дал на то письмо, где я пообещала, что все брошу и приеду, — живи, дескать, самостоятельно…
И как я потом переживала — припомнилось, и сколь слез пролила, и как долгое время и на кровать-то спать не ложилась, на полу спала.
От дум таких вовсе невыносимо сделалось. Припала я щекой к гладкой холодной осине да как зареву!.. На весь лес! Сколько голосу было… Хотела до дна горе да кручину выплакать. Да разве слезами поможешь?
От рева моего грудь всю заложило, дрожь по телу пошла, а ноги враз будто не мои сделались… Поревела я тогда, поревела, потом огонь развела, обсушилась.
А на другой день все прибрала в избе, одела плюшевую жакетку, юбку новую, полушалок, оглядела на прощание жилье свое и пошла к Васиным родителям.
— Простите, — говорю, — дорогие, если в чем повинна перед вами.
Матушка заплакала и спрашивает, приподнявшись на постели, — тяжело уж она болела:
— Ты куда это, Анфисушка, собралась? Чего удумала?
— Пойду ложиться на железную дорогу — не могу так больше жить… — поклонилась и ушла.
…Парень какой-то спас. Схватил за воротник и выдернул почти что из-под колес…
Что делать? Куда деваться? Где ни хожу — все о Васе напоминает. Не стерпела, поехала в город. Думаю: съезжу к нему в Мурманск, все разузнаю и тогда уж буду чего-то решать. Походила по городу, походила и раздумала в Мурманск ехать, пришла на пристань, стою, смотрю на воду и уж представляю, как волны меня захлестывают…
Долго ли простояла — не знаю, и тут слышу: «Эй ты! Че тут ходишь, молодая да красивая?! Иди к нам на судно! У нас морячка расчет взяла…»
И сделалась я морячкой. — Прищурив глаза, Анфиса долго смотрела в светлеющую даль. — И плаваю вот… Мамоньке тогда же велела все мои пожитки деревенские прибрать для себя — это чтоб меня воспоминания не беспокоили. И снова свою жизнь с ложки начала. Сказать только легко… А теперь вот дом пособила своим построить. Стоит уж под крышей, правда, еще без опушки, не обшитый, значит. Мне-то на что деньги, когда я все на воде да на воде, и на всем готовом…
Капитан и команда меня уважают, потому как я исполнительная и хорошо себя веду. Кто плохо-то себя ведет — сразу на берег списывают…
Пробовала дружить тут с одним. Почти два года история продолжалась, да все кончилось. У него трое ребят малых было да мать-старуха, да дом недостроенный… Подумала я, подумала: и денежки истрачу, и здоровье вовсе подорву, пока его ребят подыму, а после и не нужна сделаюсь… Видно, не стало у меня веры в людей после Васи… Так и разошлись в разные стороны… может, и к лучшему… Все это, думаю, происходит со мной потому, что Васю забыть не могу.
Прошлой осенью приезжал он, муж-то мой. Не ко мне приезжал — мать попроведать. Мы в порту стояли, на ремонте.
Зять разыскал меня и сказал, чтобы я обязательно пришла — повидаться и поговорить.
Я сначала не хотела идти, а после подумала: да ведь муж же он мне!
Прихожу.
— Здравствуйте, — говорю, — Василий Дмитриевич! — незаметно огляделась, посторонней женщины никакой не увидела — и тут, как гора с плеч, а сердце от волнения вот-вот выскочит!.. Пока здоровалась со свекровью, помешкала возле нее, про самочувствие спросила да про жизнь, немного в себя пришла, успокоилась, и тогда снова к Васе:
— Чего же вы один? — спрашиваю. — Нашего брата везде хватает! Такие есть: не на дерево, на сук полезут… — Обида опять во мне закипела.
Он весь в лице изменился, поднял глаза на меня, поглядел тоскливо и сказал:
— Наверное, много… А я вот один… Как был, так и есть…
— Была же, наверное? — Хотела я сказать, что такая разбитная да ухватистая сестрица, поди-ко, и себе нового спутника жизни урвала, и о братце позаботилась… Ты ее как-никак денежками выручил. Но не сказала я ничего этого при родных, сдержалась, пожалуй, зятя больше пожалела, не Васю…
А он разволновался сильно и прямо сквозь слезы сказал: «Фиса! Выйдем на улицу… поговорить надо… прошу тебя… Выйдем!.. Мне рассказать кое-чего надо…»
Вышли в ограду, я прислонилась к поленнице, жду, что скажет… Он вынул папироску и начал: «Давно, — говорит, — мы не виделись, но все это время тебя помнил, тебя да село только и вспоминал… Все, — говорит, — поля наши перед глазами стоят, особенно те, что выше мельницы, полого к речке спускаются. Помнишь ли, — спрашивает, — шалаш у нас там завсегда стоял? Комар не досаждает, место веселое, возле мельницы, у водослива, хариусы да ельцы всегда хорошо брали. Надеялся, — говорит, — что забудусь, свыкнусь с городской жизнью, да, видать, не по нам она, такая спешная да шумная… Кабы вместе — легче было бы…»
Я молчу, слова не говорю, не упрекаю, не обнадеживаю… А он в глаза заглядывает, узнать, что у меня на уме, хочет: «Я знаю, — говорит, — что серчаешь на меня. Дурак тогда был. Дурак дураком… Теперь все понял и знаю, как жить надо. И уважать, — говорит, — тебя стану еще больше, вот увидишь! И дом бы срубил — из рук у меня ничего не валится, сама знаешь!.. И зажили бы опять, как люди, и не мытарилась бы ты на воде, без сна и без отдыха… Я, де, до сих пор кляну себя, что про умишко свой тогда забыл, людей послушался… Все думают, будто мужики сильные. Черта с два! На работе я сильный, а в жизни не так-то было… Сам не знаю, — говорит, — что со мной делается. И чем дальше, тем хуже… Один раз с работы вместо дома на вокзал ушел… Напился со страшной силой, только легче все одно не стало». А потом допытываться начал: чего бы ему такое сделать, чтоб вину свою передо мной искупить? «Скажи, — говорит, — все исполню! Ни перед чем не постою! Только чтоб опять все ладно у нас с тобой было. Во сне тебя часто вижу… Сколь угодно, — говорит, — ждать стану».
Говорит он так, а сам плачет-плачет, горючими слезами…
И во мне тоже такая борьба происходит — еще немного — и не сдержусь, брошусь ему на грудь… И знаю ведь, что щель, которая получилась меж нами, трудно будет зашить-залатать… А сама так бы и кинулась к нему, обняла и не выпустила бы…
— Уезжай!.. Уезжай, родимый… — только и сказала. Как и что дальше происходило, как дома оказалась — не знаю… А он по сию пору в Мурманске живет. Пишет. Не часто, правда. Квартиру построил. Ждет. И сама я до сих пор ни на кого глядеть не могу, все Вася на уме… А мне ведь уж сорок шестой годок пошел. Нервы вот маленько расшатались… Надо же, думаю, что-то решать, бросать морячить и жить, как люди живут.
…Вокруг в предрассветье было так тихо, что ломило уши, и хотелось, чтоб хоть короткий всплеск либо шорох какой нарушил эту тишь. Анфиса сидела, чуть откинув набок голову, глядела в пространство. На полу перед нею стояли рядышком старенькие полуботинки, а босые ноги поглаживали одна другую попеременке.
Выговорилась Анфиса, смолкла, зажав в горсти подбородок. Я смотрела на нее, дивилась такой большой ее внутренней силе женской и вдруг поняла, что она этого никогда и никому не рассказывала до меня и никогда и никому, может, больше не расскажет… Нахлынуло на нее сегодня, она выговорилась мне, первый и последний раз встреченной…
Анфиса словно спиной почувствовала на себе взгляд, обернулась на рубку. Капитан уже изготовился к отплытию. Она передернула плечами, расправила примявшуюся юбку, туфли обула и побежала на берег — освободить чалку. Поднялась и я. Вернувшись на пароход Анфиса утянула на палубу трап, молча взяла стул, кивнула мне и ушла.
…Когда пароходик причалил к пристани, я сошла на дебаркадер, остановилась в стороне и нашла Анфису глазами.
— До свидания! Счастливо! Все у тебя наладится! Все, говорю, наладится! — громче прокричала я, перекрывая людской говор и шум.
— Ну, ну. До свиданья! — Анфиса перегнулась через борт, взяла чалку и неожиданно громко спросила:
— Может, побываешь там?
— Где?
— Да в Мурманске-то!.. Ну, ладно, ладно!..
Вода под винтом пароходика забурлила, он задрожал, отделился тихо от дебаркадера и, медленно развернувшись, пошел на заправку.