Неподалеку вспыхнул костер, такого моря огня люди не видели даже в праздники. Пеоны ринулись к костру, чтобы погреться в его бодрящем, ласковом тепле. Вайра решила воспользоваться удобным моментом и пробраться туда, где лежал связанный хозяин, она не желала до­вольствоваться ролью пассивной зрительницы. Вайра попробовала расчистить себе дорогу, работая локтями и ногами. Бесполезно. Казалось, легче проломить камен­ную стену.

- Дайте мне пройти! — закричала она. — Дайте мне взглянуть на моих палачей!

Те, кто стоял поблизости, сердито оглянулись на жен­ский голос, но, увидев, что это Митмаяна, расступились и пропустили ее.

Да, это была Митмаяна. Ей выпали самые тяжелые испытания — на нее, словно молния на высокую вершину, обрушился страшный гнев кхапахкуна. Но Митмаяна выстояла, как скала. Она поднялась против насильни­ков. Пропустить ее! Она завоевала право на это! И Митмаяна вошла в круг, где хилякаты тесным кольцом обступили ньу Исику, чтобы пеоны не растерзали его. Митмаяна увидела, что ньу Исику один. Значит, брат его, убежал, о нем все забыли. Многие его просто не знали, так как видели только на праздниках, да и то издали, поэтому понятно, что индейцы упустили старшего брата — все их внимание поглотил ньу Исику. И вот он здесь, связанный и жалкий. А остальное неважно. В эту ночь он их пленник, он заплатит за все. Сколько лет он их мучил, избивал, топтал конем, грабил, насиловал их жен, сестер. Жаль, что у него нет жены и дочерей! Но у него есть дом, его амбары полны зерном, а в. загонах мычит тучный скот. Крошечный огонек спички — и вспых­нут пожираемые жадным пламенем деревянные стены и соломенные крыши. И Вайра решительно разорвала кольцо хилякатов, горячая волна гнева захлестнула ее, больше она не могла стоять сложа руки.

Вместо злодея, причинявшего индейцам столько не­счастий, которого они считали исчадием ада, она увидела безжизненное, обмякшее чучело. Зубы ньу Исику сту­чали, в глазах отражался дикий, животный ужас — круг­лые остекленевшие глаза барана, лежащего под ножом мясника. Тело сводили мучительные судороги. Жизнь оставила его, у него не было сил ни сопротивляться, ни бороться, и он не внушал ни страха, ни ненависти, ни даже жалости. Он уже не был врагом, он потерял чело­веческий облик, превратился в жалкого раздавленного червя. Костер угрожающе гудел, громадные языки пла­мени колыхались на ветру, словно под ударами гигант­ского кнута.

Толпа росла, люди теснились. Пора. Ни драматиче­ских жестов, ни патетических криков. Как куча гряз­ного тряпья, рухнул ньу Исику в костер, бушевавший свя­тым огнем мести.

Неприступная крепость в горах

Настали чудесные, ясные дни без дождя и без ветра, пронизанные ярким солнечным светом. Вот он, долгожданный покой! Ушли в прошлое изнурительный труд, страх, издевательства и унижения. Впервые в жизни пеоны могли выспаться всласть, отдыхали их натружен­ные руки, индейцы больше не думали об упрямых ослах и быках, не боялись жестокостей молодого хозяина. Се­ление вкушало свободу, как дикий душистый мед, слу­чайно найденный в расщелине.

По утрам мужчины и женщины, дети и старики, как вискачи, грелись на солнышке, весело переговаривались, шутили, по вечерам ходили друг к другу в гости и без конца вспоминали события последних дней. Их спокой­ствия не нарушали тревожные мысли. Да и почему бы им волноваться? Они сделали доброе дело — с корнем вырвали дурную траву. Если сорняк поражает посевы, его выпалывают, иначе посевы погибнут. Если взбесилась собака, ее ловят и пристреливают. Так и поступили пеоны. Теперь они свободны, они могут разогнуть спины и вздохнуть. Впервые в жизни они узнали, что такое отдых. Пусть для этого им пришлось убить одного чело­века, зато теперь индейцы избавлены от мучений, их жены и дочери не падут жертвами насильника и убийцы. Святые, их единственные судьи, знали об их невзгодах, они простят им этот грех. Индейцы наслаждались по­коем, он, словно тихая вода прозрачного озера, убаюки­вал их.

Костер погас только к полудню, он полыхал, пока не сгорело последнее полено. С рассвета к нему стали схо­диться женщины и дети, которые вчера не могли прийти посмотреть, как сжигали бандита. Жаль, очень жаль, что не удалось увидеть это собственными глазами, и люди вознаграждали себя тем, что наблюдали, как затихает пламя и покрываются пеплом угли. Наконец кто-то пред­ложил отыскать обуглившиеся останки ньу Исику. Один из мальчишек помчался на скотный двор, принес длинную палку с железным наконечником и при­нялся ворошить догоравший костер. Ничего, кроме уг­лей и золы, он не обнаружил. Ребята по очереди запу­скали палку в угли, но останков ньу Исику так и не нашли.

- Видно, дьявол его унес, — сказала какая-то жен­щина.

- Да, он взял его душу и тело, — сказала другая.

— Сейчас он горит в адском огне, — сказала третья.

Вечером в хижинах уже рассказывали, будто кто-то видел, как дьявол похитил из костра ньу Исику. Описы­вали даже зловещий вид нечестивого и говорили, что ясно чувствовался запах серы. Дьявол схватил ньу Исику и скрылся с ним в преисподнюю.

Истерзанное сердце Вайры забилось ровнее. Палач понес заслуженную кару, ее поддержали все индейцы се­ления, ее близкие, и в первую очередь тата Апули и его семья. Индейцы окрестных селений, услышав о том, что произошло в «Ла Конкордии», тоже поднялись на борьбу, они убивали своих угнетателей: кого забрасывали камнями в поле, кого избивали палками прямо в по­стели. «Если бы восстали пеоны всего мира, зло на земле исчезло бы навсегда и жизнь стала бы радостной и счастливой», — взволнованно думала Вайра.

Она узнала, что ее овцы, угнанные ньу Исику, пущены в хозяйские отары, которые пасутся на проти­воположном склоне горы. С памятной ночи прошло пять дней. Вайра решила, что пора идти за овцами, чтобы пригнать их в свой загон, а уж потом приняться за вос­становление домика; друзья обещали помочь ей: кто вызвался дать материал, а кто прийти поработать.

Едва показалось солнце, Вайра с маленьким Исику на спине отправилась в горы. Она пошла напрямик, хотя подниматься нужно было высоко и подъем был крутой. С трудом переводя дыхание, Вайра добралась до вершины, здесь она нашла место поудобнее и при­села покормить малыша. Женщина рассеянно обводила взглядом уходившие ввысь горы, которые тонули в обла­ках. Вдали змеей вилась дорога, ведущая в город. Когда-то — с тех пор миновал уже не один год — при­шла она в асьенду по этой дороге, здесь ее ждали одни несчастья и очень мало радостей... Вдруг Вайра заме­тила, что по дороге в дымке утреннего тумана движутся люди, издалека похожие на колонну муравьев. Да ведь эго же солдаты! Вайра вздрогнула. Солдаты навещают горы не для прогулок. Их появление не предвещало ни­чего хорошего. Скорее вниз, нужно предупредить одно­сельчан. Хорошо еще, что солдаты так далеко, они прибудут лишь ночью. Времени хватит.

Как только Митмаяна прибежала к тате Апули, хилякаты собрались обсудить положение. Да, следовало раньше подумать о том, что им придется расплачиваться. Вместо того чтобы отдыхать и валяться на солнышке, нужно было приготовиться к отпору, быть дальновиднее. А сейчас некогда размышлять, через несколько часов солдаты будут здесь. Есть два выхода: или покорно, сдаться солдатам, или уходить в горы. Добровольный плен нес им издевательства, тюрьму и смерть. А уйти в горы значит выиграть время, вступить в неравную борьбу и, может быть, победить. Тата Апули предоста­вил людям самим решать, что делать. Но не нашлось ни одного мужчины, старика, женщины или ребенка, кото­рый предложил бы сдаться. Для индейцев солдаты были извечными кровными врагами, они всегда стояли за хозяев. Еще совсем недавно, во время мятежа в Алтиплако¹⁴⁷[147], солдаты стреляли в безоружных индейцев, как охотники в куропаток. Позади себя солдаты оставляют пустыню и смерть...

Когда в сумерках на склоне горы, на которой была расположена асьенда, показались солдаты, все распоря­жения таты Апули были уже выполнены. Возле каждой хижины стояли лошади, навьюченные мешками с прови­зией и домашним скарбом. Все приготовились к отходу. От асьенды до ближайшей хижины было не менее пол-лиги. Хозяева не терпели близкого соседства индейцев и предпочитали держать их подальше, а общаться с ними при помощи кнута и брани. Благодаря этому беглецы смогли незаметно покинуть свои дома, пока солдаты подходили к селению.

Надо было выбрать самую удобную дорогу. Моло­дежь, конечно, сумела бы вскарабкаться по любой тро­пинке, но как быть с детьми и стариками? Сначала ин­дейцы двигались по засеянным склонам, но потом нача­лись ущелья, заросшие цепким кустарником, и крутые скалы, покрытые сухими колючками. Светлая лунная ночь, однако, не очень помогала индейцам. Часто на их пути встречались отвесные пропасти, высокие утесы или горы, которые возвышались, как крепости. Ведущие спорили между собой, куда идти, и их препирательства задер­живали движение. Тогда люди начинали выражать не­довольство. Вскоре сказалась усталость. Женщины сколь­зили и падали, дети капризничали, а лошади испуганно шарахались и сбрасывали с себя тюки. Раздавались проклятия, мужчины ругали проводников, но особенно доставалось хозяевам, всем без исключения. Женщины призывали на помощь святых. Еще не светало, когда беглецы подошли к высокому утесу, на котором они пред­полагали укрыться. Лошади были больше, не нужны, их развьючили, и, пощипывая траву, они разбрелись по го­рам. Каждый нагрузился до отказа, и начался подъем на неприступный, величавый утес. Только тот, кто родился в этих горах и прожил в них всю жизнь, мог рискнуть карабкаться по отвесным голым скалам. Лишь изредка попадалось растение, за которое можно было ухватиться, ноги не находили опоры, тело угрожающе раскачивалось, а груз настойчиво тянул вниз, легким не хватало воз­духа. Многие женщины и старики уже сбросили свои ноши и все-таки продвигались с трудом. Те, кому уда­лось до рассвета подняться на вершину, складывали там мешки и тут же отправлялись помочь детям и забрать то, что оставалось внизу. Спуск был еще труднее, чем подъем. Стоило посмотреть вниз, как начинала кру­житься голова, поэтому спускаться приходилось спиной к пропасти, цепляясь за редкие кустики травы. Мужчины брали на руки детей, хватали мешки с продуктами и трогались в обратный, путь. После второго подъема они совсем выбивались из сил и, жадно хватая воздух широко открытыми ртами, валились на землю. Наконец и люди, и груз были наверху. Небо на востоке побледнело. Занималась заря.

Вершина горы, где они остановились, напоминала площадку башни фантастической крепости; небольшие скалы, словно зубцы, окружали ее. Тата Апули, да и остальные индейцы оказались настоящими стратегами, избрав это место для обороны. Несмотря на то, что все очень устали, никто не захотел сидеть без дела.

Лица озарялись улыбками, слышались веселые раз­говоры, шутки. Женщины тотчас же принялись распако­вывать продукты и готовить еду; дети затеяли игры, мужчины собрались на краю площадки и, поглядывая вниз, обсуждали трудности ночного похода. Должно быть, забавно они выглядели, когда карабкались по утесу, да еще с грузом на спине! А как ощупывали ногой каждый камешек, как цеплялись за каждую травинку. Теперь все опасности позади. Однако не каждый сможет ползти вот так, словно муравей. Молодцы, что и гово­рить. Но здесь они могут чувствовать себя в безопасно­сти. Ни один солдат не проберется к ним, его сейчас же заметят и уничтожат.

Тата Апули распорядился, чтобы на площадке выставили наблюдателей. Отсюда были хорошо видны вер­шины и дальние склоны, спускающиеся к имению, но сама асьенда и хижины оставались скрытыми от глаз. Чтобы узнать, что там делается, несколько мужчин под­нялись еще выше, туда, где лежат снега. В скором вре­мени они сообщили, что солдаты миновали господский дом и двинулись к селению, они переходят от хижины к хижине, сгоняют овец в одно место. Ладно! До поры до времени они будут хозяйничать. Пусть грабят, пусть жгут и опустошают! Многого они все равно не добьются. Рано или поздно они попробуют подняться сюда. Вот тут-то им и придется расплачиваться за все. Несколько камней, пущенных с утеса, покончат с ними.

Прошло два дня, но наблюдатели не могли сообщить ничего нового. С первыми лучами солнца солдаты вы­страивались во дворе хозяйского дома, а затем группами шли в селение. Обходя хижину за хижиной, солдаты по-прежнему сгоняли скот. Так продолжалось до вечера. На четвертый день наблюдатели заметили огромное стадо, которое гнали по направлению к городу. С тех пор каждый день можно было видеть, как овцы ин­дейцев, отара за отарой, переправлялись в город. Индейцы останутся без скота. Ничего. Угонят скот, пожалуют сюда. Тогда засвистят пращи, полетят камни, и солдатские черепа треснут, как глиняные горшки.

Шли дни, спокойные и тихие. Каждое утро и каждый вечер солнце окрашивало облака в огненно-красный цвет, словно вывешивало алые знамена в знак солидарности с пеонами. Ветер завывал в ущельях, казалось, это храпит спящий великан. Изредка смутные силуэты солдат вырисовывались на гребнях ближних гор. Но это никого не пугало. Пусть себе бродят сколько вздумается. Придет время, и они будут лежать на дне пропасти, все их попытки завоевать крепость, если они вовремя не одумаются, не приведут ни к чему.

Однажды со стороны соседней асьенды послышался выстрел, за ним другой, третий, завязалась перестрелка. Значит, там тоже вспыхнуло восстание. Может быть, и правда настала пора покончить со всеми хозяевами на земле? Наблюдатели сообщили, что началось сраже­ние между пеонами и солдатами. Индейцам приходилось плохо. Пули солдат косили их направо и налево, а камни индейцев поражали лишь немногих. Это было преду­преждением. Теперь солдат нужно ждать со дня на день. И мужчины стали готовиться к встрече неприятеля. Все, у кого были с собой пращи, упражнялись в метании, а у кого не было, изготовляли новые. А так как не хватало ниток для плетения шнуров, женщины взялись за веретена. Вскоре не осталось ни одного человека без пращи.