Тата Верно заботливо ухаживал за больным, каждый раз давал новые лекарства. Пачамаме принесли жертвы. Богиня приняла их благосклонно, рано или поздно она обязательно исцелит больного. Не нужно падать духом — богиня никогда не обманывает своих детей. Не страшно, что пока улучшения не наступило. Скоро он поправится, обязательно поправится, станет опять сильным и креп­ким. Так говорил тата Кайтану, он видел, что Митмаяна оцепенела от горя, и от всего сердца хотел утешить ее, вселить в нее хоть немного бодрости и веры. Вайра сама не помнила, как начала рассказывать о своих мытар­ствах, о своих странствиях по селениям, о поездке в го­род. Голос ее звучал печально; в нем слышались слезы. Но постепенно грусть исчезла, уступив место странному возбуждению. В голосе Вайры теперь послышались гнев­ные ноты, она звала к мести. Смерть за смерть, кровь за кровь! Разве индейцы не такие же христиане, как кхапахкуна?

Митмаяна замолчала, никто не сказал ни слова, не пошевельнулся, все словно окаменели. Головы опущены, глаза устремлены в землю, руки неподвижно лежат на коленях. Молчание. Страшное молчание бездонной про­пасти. Глаза Вайры впились в лица окружающих, но ни на одном из них она не прочла сочувствия, они хранили суровую, мрачную неподвижность. Тогда Вайра при­льнула к мужу, обняла его похудевшее тело и зарыдала, ведь с ним уходило все самое светлое из ее жизни.

- Не плачь, Вайра... — раздался слабый голос Симу. — Не плачь. Вот увидишь, скоро я поправлюсь и снова стану сильным...

Вайра долгим пристальным взглядом глядела мужу в лицо. Она хотела знать, есть ли еще надежда. Пусть заморозки побьют картофельное поле, но, если уцелеет хотя бы один зеленый стебелек, значит, не все потеряно. Пусть вокруг темная ночь, но, если в небе светит хоть одна звезда, можно всегда найти путь и добраться до­мой. В лице Симу она не прочла надежды, не увидела даже признаков жизни. Одна, совсем одна! Ее душу обу­ревали жгучая ненависть и отчаянный страх, страстное желание побороть смерть и неудержимый порыв мести.

И, повернувшись к каменным изваяниям, заполнявшим пещеру, она закричала, охваченная яростью и презрением:

- Трусы вы, а не мужчины, у вас не хватает сме­лости, чтобы защитить своих жен, отомстить за своих замученных братьев!.. Волы проклятые... Лошади и ослы, те хоть брыкаются, когда их гонят, а вы покорны, как волы!.. Вы рабы до мозга костей!.. Скажите мне, когда вы перестали быть мужчинами? А может, вы никогда ими не были?.. Тогда берите мою юбку, а мне дайте ваши штаны, я сама отомщу за мужа!

Вайра почти без чувств упала рядом с Симу. Когда она пришла в себя, мама Катира ласково гладила ее по волосам.

- Мы индейцы, — говорила старуха, — и в наших жилах течет иная кровь, чем в жилах кхапахкуна. Наш удел — страдания, только на небесах мы обретем покой. А здесь, на земле, мы должны терпеть. Ну, чего ты до­билась? Разве хозяина наказали?.. Нам остается лишь молчать и молить святых о поддержке, а то новые не­счастья обрушатся на наши головы.

- Нет, мама, — возразила Вайра. — Симу умирает... А кто убил его?.. Сиса умерла... Кто виновник ее смерти? Если индеец убил кого-нибудь, его повесят. А если поблизости хиля­ката тата а убивает и дочь, и отца, то, по-твоему, бог защи­щает его от виселицы?..

- Ты права, дочка. Но никто не смеет самочинно творить суд. Для этого есть судьи, и, если они не хотят нас слушать, надо молиться богу. Он накажет наших мучителей.

На следующий день Симу стало хуже, к вечеру свет в его глазах погас навсегда. Вайра поникла, как птица, гнездо которой разрушили; словно сломанные крылья, упали ее руки. Куда лететь? Где искать пристанища?

Вайра с Исику на руках сидела, поджав под себя ноги, и не чувствовала, что Пилуку и Анакилу теребят ее, она неотрывно смотрела в мертвое лицо Симу. Мама Катира стояла перед телом сына на коленях и, роняя скупые мутные слезы, тихо причитала:

- Симу! Ненаглядный мой сынок! Твое тело уходит от нас, но душа навсегда останется с нами! Ты уйдешь в далекий путь; там, на небе, христиане живут вместе со святыми, там ты сможешь увидеть самого господа бога, сможешь подойти к нему и поговорить. Заступись же за нас! Попроси, чтобы он дал нам хижину, дал пищу, дал хвороста для очага! Выслушай нас, Симу, выслушай и не забудь о нашей просьбе!

Когда стемнело, пришли женщины, они тоже плакали над трупом Симу. Мужчины приходили прямо с поля. Они входили в пещеру, становились на колени, тихо беседовали с покойником и выходили. Собралось много народу, люди толпились у входа в пещеру, будто чего-то ожидая.

Несмотря на то, что родственники принесли для Симу одежду, его пришлось оставить в изодранном окровав­ленном платье — он настолько окоченел, что переодеть его не было никакой возможности. Женщины завернули тело в пхуллу, а сверху перебинтовали длинными лен­тами. Потом Симу положили на носилки и вокруг них зажгли четыре светильника. Симу ждал, когда его поне­сут к последнему пристанищу.

На другой день пеоны опоздали на работу. К общему удивлению, молодой хозяин долго не появлялся. Тогда пеоны сели на краю поля и начали сосредоточенно жевать коку.

- Почему не идет молодой хозяин? — спросил юноша с открытым детским лицом.

- Вчера приехал его старший брат, — сказал кто-то.

- Ну, нет, — возразил грубый голос. — Скорее всего, он что-то пронюхал...

Эти слова услышал находившийся поблизости хиля­ката тата Апули.

- Ньу Исику прискачет с минуты на минуту, и бу­дет нехорошо, если он увидит, что мы бездельничаем.

- Почему, татай? — спросил тот же грубый голос. — Разве не лучше...

- А ну-ка, идите работать! — приказал хиляката. Пеоны принялись за работу, но двигались неохотно и вяло. Вдруг один молодой пеон закинул мотыгу за плечо и закричал:

- Хватит! Довольно надрываться!

Все остановились. Хилякаты даже не пытались удер­жать пеонов, и они, словно повинуясь властному зову, двинулись к пещере, где лежал Симу.

До кладбища было очень далеко, оно находилось в другом конце имения, поэтому покойника вынесли засветло. Добрые женщины принесли Вайре черную льихлью, а маме Катире черную юбку. Уже темнело, а длин­ная траурная процессия все еще тянулась по горным тро­пинкам. Слез у мамы Катиры больше не было, охрип­шим голосом она причитала, восхваляя добродетели умершего сына, вспоминая, как он спас ее от беспросвет­ной нищеты. А Митмаяна, не отрывая сухих, воспален­ных глаз от носилок, тоже охрипшим голосом кричала, призывая к мести. Женщины безуспешно успокаивали ее. Солнце садилось, когда похоронная процессия оги­бала асьенду; до кладбища уже оставалось немного. Но­силки с телом Симу пересекли аллею, обсаженную бузи­ной, когда индейцы увидели ньу Исику, который стоял у ворот с винтовкой в руках. Он погрозил кулаком, по­том вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головами индейцев.

Симу хоронили без священника, без хора, без поми­нального обеда, как хоронят самых бедных пеонов, у ко­торых ничего нет: ни хижины, ни скота, ни земли. Даже у червей есть жилище и еда, но у обездоленного, разо­ренного индейца нет очага, нет одежды, нет пищи.

Толпа медленно расходилась по горным тропам. Мама Катира и Вайра плакали над дорогой могилой. Тата Апули силой поднял их с земли и повел в свою хи­жину.

- Зачем ты ведешь нас? — всхлипывала Вайра. — У нас ничего нет. Мы теперь совсем одни. Мы останемся здесь и будем плакать, пока не умрем…

- Не говори так, — утешал ее старик. — Мы поддер­жим вас, дадим вам все, что нужно, и приютим у себя.

- Нет, нет! Как только ньу Исику узнает, что мы здесь, он прикажет выбросить нас из селения.

- Мы этого не допустим. Так решил народ.

Вайра недоверчиво посмотрела на него. Тут мама Ка­тира решительно вмешалась в разговор. Она уже стара, и ей все равно, где оплакивать Симу, на его могиле или в хижине, но в хижине все же теплее и уютнее.

По дороге тата Апули сказал Митмаяне, что муж­чины селения собираются сегодня в ущелье. Но Вайра, погруженная в свои мысли, казалось, не слышала его. Она шла молча, пока старик рассказывал, что они за­думали.

Наши индейцы слишком робки, — наконец проговорила она. — Их запугали кхапахкуна. В долине ин­дейцы не такие, они бы не стали так долго терпеть изде­вательства хозяина, там народ смелый.

- Не так мы боязливы, как ты думаешь, — отвечал тата Апули. — Ты знаешь, что большая буря начинается с тихого ветра?

- Что ты говоришь, тата Апули! — в испуге восклик­нула мама Катира. — Опомнись ради бога!

Глаза Вайры загорелись, какое-то нервное возбужде­ние охватило ее. Она наспех закусила и многозначительно посмотрела на тату Апули.

- Не надо торопиться, — заметил тата Апули, кото­рый от волнения не потерял аппетита. — Лисица не спу­стится к корралю, пока все вокруг не затихнет.

- Зачем ты пугаешь меня, тата Апули? — дрожащим голосом пролепетала мама Катира, — Я никак не могу поверить, что вы говорите серьезно. Неужели вы и вправду подыметесь против хозяина?! Ничего хорошего вы этим не добьетесь, нам же потом будет хуже. Разве полевые мыши побеждали когда-нибудь гадюку?.. И мой вам совет: никуда не ходите и одумайтесь, пока не поздно. Спрячьте ваш гнев подальше, иначе новые бед­ствия обрушатся на головы индейцев.

- Теперь мы не можем остановиться, — сказал тата Апули. — Все уже решено. Мы долго думали — месяцы, а может, и годы, прежде чем сделать этот шаг, теперь мы не отступим.

Мама Катира упала ему в ноги и, обнимая колени старика, со слезами умоляла отказаться от опасного ре­шения; она обращалась к святым, чтобы они образумили непослушного. Жена таты Апули последовала примеру мамы Катиры, но он встал и вышел вслед за Вайрой из хижины. Вдогонку им неслись рыдания обеих женщин.

Темнело. Люди группами сходились в ущелье, кото­рое было недалеко от имения. Одни сидели на корточках, другие лежали, прислонясь к скале, третьи возбужден­но переговаривались. Кое-где мерцали огоньки си­гарет, осторожно прикрытые рукой. Собрались еще да­леко не все. Узнав, что пришел тата Апули, люди окру­жили его.

- Где хиляката тата Тибуку? — спросил старик.

- Здесь я, — раздался в темноте голос, и тата Тибуку протиснулся через толпу. — Все в порядке, тата Апули. За домом установлено наблюдение. Хозяева еще не спят. Они в комнате ньу Исику.

- Что ж, подождем.

Тата Апули спросил, сколько собрали ружей, их было, всего одиннадцать, но нашелся еще старый пистолет и сабля.

- Может, оружие нам и не понадобится, — сказал тата Апули, — но на всякий случай мы должны быть го­товы. Хозяева вооружены; кажется, у них даже пулемет есть.

- Да, у них есть трещотка, — поддержал индеец, очевидно побывавший на войне в Чако.

Потянулись томительные минуты ожидания. Пеоны снова разбились на группы. Те, кому не удалось про­ститься с Симу, собрались вокруг Митмаяны, и каждый старался вспомнить о покойном что-нибудь хорошее, сказать Вайре несколько теплых слов.

Наконец часовые сообщили, что в господском доме все легли. Тата Апули отдал последние распоряжения, и пеоны цепочкой направились к имению. Они действовали, как настоящие солдаты, и через несколько минут дом был окружен. Понго, находившиеся в доме, открыли главный вход, и две группы специально отобранных мо­лодых индейцев проникли вовнутрь. Группу, которая должна была взять ньу Исику, повела Лимика, моло­денькая девушка, недавно изнасилованная хозяином. Вторую группу повела Митмаяна. Двери хозяйских ком­нат были расположены одна против другой и выходили во внутренний дворик. Лимика и Митмаяна легонько постучали в обе двери, но им никто не ответил. Они по­стучали громче, опять молчание. Молодые хозяева спали крепко.

- Папасуй, папасуй, — сладеньким голоском позвала Лимика, не переставая стучать. — Папасуй, я тебе не нужна?.. Папасуй, папасуй...

- Чего тебе, грязная потаскуха? — послышалось из- за двери.

- Я не нужна тебе, ньу Исику? Ты ничего от меня не хочешь?..

Стукнул засов, и ньу Исику был схвачен невидимыми руками. Когда он пришел в себя, его локти были связаны за спиной, а тело замотано в чунпи. Его тащили пo двору. Он не понимал, что происходит. Наверно, он еще спит и его мучат кошмары — слишком много виски он хватил перед сном. Только когда его выволокли на ал­лею, обсаженную бузиной, ньу Исику сообразил, что с ним происходит. Волосы на его голове зашевелились, лоб покрылся холодным потом.

Между тем Митмаяна продолжала стучать в дверь напротив.

- Папасуй, папасуй! Открой, это я, митани... Открой на минутку...

Но хозяин не отвечал. Вдруг Митмаяна услышала треск деревянных рам.

- Он убегает! — закричала она. — Он выломал окно, которое выходит в загон!..

Индейцы бросились к загону. Оконные рамы были выломаны, комната оказалась пустой, деревянная ре­шетка валялась на полу. Митмаяна обрушилась на всех сразу, и на тех, кто упустил из виду, что решетка исто­чена червями, и на тех, кто так неосторожно тащил по двору связанного ньу Исику и вспугнул его брата.

- Не сердись, Митмаяна, — утешал ее Маку. — Дом оцеплен, никуда он не денется, мы его обязательно ра­зыщем.

В это время Вайра услыхала крики, которые неслись со стороны аллеи. Крики росли, и вот они превратились в неумолчный, сплошной вопль.

- Слышишь, Митмаяна, — сказал ей Маку. — Наши кричат, значит, все в порядке, обе птички попались.

И Вайра вспомнила приказ тату Апули: никто не дол­жен трогаться с места до тех пор, пока хозяева не будут схвачены. Наверно, Мику прав.

Пеоны спешили в аллею, где уже бурлила необозри­мая толпа. Вайра прибежала одной из последних и. тщетно пыталась пройти вперед, прокладывая себе путь локтями. Люди стояли стеной. Но она должна, должна увидеть этих бандитов собственными глазами. Напрасно, Вайра не могла сделать и шагу в этой плот­ной толпе.

Вокруг раздавались громкие, единодушные выкрики разъяренных людей. Они требовали пыток для ньу Исику, требовали для него медленной, мучительной смерти. Сжечь злодея, сжечь асьенду! Тата Апули и другие хилякаты изо всех сил пытались сдержать толпу.