После 1973 г. роль Советского Союза как основного игрока на ближневосточной арене неуклонно снижалась. Потеря Египта — крупнейшей и влиятельнейшей страны в арабском мире, переориентация его внешнеполитического курса на Соединенные Штаты нанесла невосполнимый удар по советским позициям в ближневосточном регионе. Недаром советские лидеры не скрывали своего враждебного отношения к А. Садату. В мемуарах Громыко, например, персона египетского президента наделяется исключительно отрицательными качествами: советский «господин нет»[298], известный на Западе умением безапелляционно отрицать самые очевидные факты, обвиняет Садата в способности фальсифицировать факты, утверждает, что он страдал манией величия, что его позерство на фоне величественной египетской истории производило впечатления «пигмея на фоне пирамид»[299].
Личная неприязнь была производной от политических неудач. Разработанная и осуществлявшаяся Киссинджером стратегия вытеснения СССР с Ближнего Востока при сохранении видимости советско-американского сотрудничества в вопросах ближневосточного урегулирования давала свои плоды. С одной стороны, американский госсекретарь не переставал внушать советским дипломатам представление о важности Женевской конференции как инструменте достижения мира. По утверждению Добрынина, только в первом полугодии 1975 г. Киссинджер трижды встречался с Громыко по поводу созыва Конференции, и ее проведение в июне 1975 г. входило в график согласованных СССР и США дат[300]. Однако реальные договоренности достигались другими способами, в ходе «челночной дипломатии» Киссинджера и его команды, осуществлявшейся между арабскими столицами и Израилем.
На первых порах у советской стороны еще сохранялась иллюзия, что претворение в жизнь соглашения о разъединении египетских и израильских войск от 18.01.1974 станет органической частью общего урегулирования на Ближнем Востоке. Советские дипломаты внесли свою лепту в подталкивание Сирии к заключению соглашения о разъединении войск на Голанских высотах (май 1974 г.) — Громыко с марта по май 1974 г. побывал в Сирии трижды. Но к заключению египетско-израильского соглашения по Синаю в сентябре 1975 г.
Советский Союз уже не имел никакого отношения. В связи с его подписанием Брежнев обратился 8 сентября к президенту Форду с критическим посланием по поводу того, что США отказываются от совместных усилий в деле ближневосточного урегулирования[301]. В ноябре 1975 г. в Обращении правительства СССР к правительству США по вопросу о возобновлении работы Женевской конференции по Ближнему Востоку отмечалось, что «путь частичных мер, осуществляемых на сепаратной основе, не ведет к решению ближневосточных проблем»[302]. Положения о недопустимости сепаратных сделок и необходимости коллективных усилий по урегулированию в рамках Женевской конференции становятся на долгие годы своего рода заклинательной мантрой советской позиции.
Изменение регионального контекста и ослабление роли СССР в процессе арабо-израильского урегулирования заставляли советское руководство искать новые опоры своей политики на Ближнем Востоке. Эта потребность СССР в новых союзниках среди арабов совпадает с усилением после 1973 г. роли Организации освобождения Палестины как политического игрока на ближневосточной арене. В ноябре 1973 г. на арабском совещании в верхах в Алжире ООП была признана единственным законным представителем палестинского народа, что в октябре 1974 г. было подтверждено Рабатским совещанием арабских стран на высшем уровне. С середины 1970-х гг. в светском палестинском национализме начинают происходить осторожные сдвиги в сторону отказа от жесткой цели «ликвидации сионистского присутствия в Палестине» к признанию возможности создания национального государства на части палестинской территории. Этапной вехой в этом вопросе можно признать Политическую программу ООП, принятую на двенадцатой сессии Национального совета Палестины в 1974 г. В ней указывалось, в частности, что «ООП ведет борьбу всеми средствами… за освобождение палестинской земли и создание народного, национального, независимого и продолжающего сражаться суверенного образования на любой части палестинской территории, которая будет освобождена»[303]. Несмотря на воинственный и непримиримый тон этого документа в отношении сионизма и Израиля, он все же содержал зачатки политического реализма, постепенно прораставшего в ООП.
Этой «смене вех» ООП во многом обязана дальнейшим дипломатическим прорывом на международной арене. В октябре 1974 г. ООП стала первой в истории неправительственной организацией, которая была приглашена в качестве представителя своего народа для участия в Генеральной Ассамблее ООН. Я. Арафат, искусно сыгравший роль миротворца и одновременно не сложившего оружия борца, в своей проникновенной речи с трибуны ООН призвал международное сообщество помочь палестинскому народу в его усилиях по достижению права на самоопределение и создание национального независимого суверенитета на своей собственной земле[304]. В результате обсуждения вопроса о Палестине на двадцать девятой сессии Генеральной Ассамблеи ООН была принята резолюция 3236 (XXIX), признавшая право палестинского народа на самоопределение, национальную независимость и суверенитет, и резолюция 3237 (XXIX), предоставившая ООП статус наблюдателя во всех организациях ООН[305].
Значительное повышение международного статуса ООП проходило в эти годы при активной поддержке и помощи Москвы. В июле 1974 г. делегация ООП во главе с Арафатом была впервые официально принята в Москве на правительственном уровне и провела встречи с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Б.Н. Пономаревым и заместителем министра иностранных дел В.В. Кузнецовым[306]. В результате переговоров было достигнуто согласие об открытии в Москве представительства ООП. С этого времени советская сторона включает во все официальные документы по ближневосточному урегулированию пункт о необходимости участия ООП в Женевской мирной конференции наравне с другими ее участниками. Осенью 1974 г. в одном из своих выступлений Брежнев впервые поддержал право арабского народа Палестины на свой национальный очаг[307], а с 1975 г. положение о праве палестинцев на создание собственного национального государства уже становится неотъемлемой частью советской позиции по урегулированию. В советских руководящих кругах складывалось мнение, что в условиях утраты такого важного регионального союзника, как Египет, развитие отношений с ООП и подвижки в советской позиции в пользу палестинцев станут инструментом, способствующим включению СССР в процессе урегулирования. Это помешает его развитию сугубо по американо-израильской схеме, а для арабского мира послужит доказательством значимости Советского Союза как важного игрока на ближневосточной арене. С точки зрения израильского автора М. Зака, «Советский Союз хотел сигнализировать США, Израилю и арабским странам, что ООП, являющаяся союзником Москвы, сможет торпедировать любое урегулирование, если оно не будет учитывать советские интересы в регионе»[308].
В Израиле в июне 1974 г. произошла смена правительства: Г. Меир и М. Даян вынуждены были уйти в отставку после публикации результатов расследования комиссии Аграната[309], возложившей на руководство страны вину за неудачи на начальном этапе октябрьской войны 1973 г. Им на смену пришел И. Рабин в качестве премьер-министра, И. Алон стал министром иностранных дел, а Ш. Перес — министром обороны. Рабин, имевший гораздо более слабые позиции внутри страны, чем Меир, был поставлен в сложное положение в связи с давлением, оказывавшимся на него администрацией Дж. Форда, сменившего Никсона и требовавшего дальнейшего продвижения по пути заключения новых соглашений с Египтом. В марте 1975 г., после того, как очередная миссия Киссинджера на Ближнем Востоке закончилась безрезультатно, в американо-израильских отношениях возник кризис. Некоторые специалисты сравнивают его даже с ситуацией в период Суэцкого кризиса в 1956 г., когда Эйзенхауэр занял жесткую позицию в отношении Израиля[310]. Президент Форд объявил о «переоценке» американской политики на Ближнем Востоке, отложил рассмотрение вопросов о предоставлении экономической помощи Израилю и заморозил поставки вооружений. Правда, тридцать лет спустя Киссенджер утверждал, что «переоценка» была всего лишь «театром» — она должна была напомнить Израилю, как дорого обходится противодействие американской политике в критический для Соединенных Штатов момент[311].
Застопорившаяся «челночная дипломатия», появление новых лиц на израильской политической сцене, изменившаяся расстановка сил в арабском мире были теми факторами, которые заставляли советское руководство вновь проявлять интерес к поискам возможностей взаимодействия с Израилем. Летом 1974 г. глава ВЕК Н. Гольдман, хорошо знавший советского посла в США Добрынина, предложил ему, с согласия израильского руководства, стать инициатором контактов с израильским представителем. Добрынин провел в Москве соответствующие консультации и получил полномочия установить контакт с израильским послом в США. В Москве полагали, что в свете развития ситуации на Ближнем Востоке для каждой стороны будет полезно установить этот закрытый канал для переговоров, обмена мнениями и разъяснения проблем. Эти встречи проходили в режиме строгой секретности. Посол Добрынин не упоминает о них в своих весьма подробных мемуарах. О содержании встреч известно только из архивных материалов Израиля, в которых имеются донесения посла Диница своему правительству[312]. Первая встреча двух послов в Вашингтоне состоялась 12 июня 1974 г. Израильскую сторону прежде всего интересовало, могут ли такие встречи стать постоянным каналом связи между двумя странами в целях дальнейшей формализации отношений. Добрынин, высказывая свою личную точку зрения, не исключал, что такие контакты могут способствовать восстановлению дипломатических отношений[313]. Однако дальнейшие встречи не принесли каких-либо существенных результатов.
В марте 1975 г. Политбюро ЦК КПСС приняло решение об организации новых конфиденциальных встреч советских представителей с израильскими руководящими деятелями. Вместе с Примаковым в них стал принимать участие подполковник госбезопасности Ю.В. Котов. Нет оснований полагать, как это делали некоторые западные авторы, что вашингтонские контакты Добрынина и секретные поездки Примакова в Израиль свидетельствовали о параллелизме или какой-то конкуренции в действиях различных структур советской государственной машины. Все контакты с израильской стороной контролировались Политбюро, которое вырабатывало и указания относительно их содержания.
И в вашингтонских контактах, и в конфиденциальных беседах в Израиле с руководителями страны в апреле 1975 г. советская сторона особо выделяла вопрос о необходимости решения ближневосточных проблем в рамках Женевской мирной конференции. При этом Добрынин указывал израильскому послу, что СССР обладает достаточным потенциалом для оказания давления на арабов, что могло бы быть полезно в ходе переговоров. Примаков в свою очередь доносил до сведения израильтян, что включение ООП в состав участников мирной конференции будет способствовать сдерживанию экстремистских тенденций в ней, и Советский Союз мог бы сыграть свою роль в этом процессе. Уже в этот период советские представители зондировали и вопрос о возможности создания палестинского государства на Западном берегу и в Газе. С учетом связей с ООП Советский Союз предлагал Израилю свои гарантии безопасности в случае его ухода к линиям 1967 г. Повторялась предложенная Громыко Эбану в 1973 г. формула о возобновлении дипотношений с Израилем при существенном продвижении на переговорах[314].
Предложения о советском посредничестве не встречали положительного отклика у израильтян, которые считали советскую политику односторонней и на сто процентов проарабской. По воспоминаниям Примакова, Ш. Перес выстроил беседу с советскими представителями во время секретной встречи в апреле 1975 г. именно на обвинениях СССР в том, что он окружил Израиль сетью шпионских радиолокаторов, передавая информацию арабам[315]. Что касается палестинской проблемы, то в отдаленной перспективе израильтяне видели ее государственно-территориальное решение в рамках Иордании и какой-то части Западного берега. ООП по-прежнему была неприемлема для Израиля не только как участник переговоров, но вообще как представитель палестинцев. Недаром свое согласие на заключение под эгидой США египетско-израильского соглашения по Синаю в сентябре 1975 г. Израиль обусловил отдельными американскими гарантиями, в соответствии с которыми Вашингтон обещал не признавать ООП и не вести с ней формальных переговоров до тех пор, пока она не признает резолюции 242 и 338 СБ ООН и право Израиля на существование.
По-видимому, контакты с советскими представителями весной 1975 г. сыграли не последнюю роль в решении израильского правительства принять компромиссное соглашение с Египтом. Перед Израилем, как считают специалисты, стоял выбор — «либо возвращаться на Женевскую конференцию, где присутствие СССР в качестве ко-спонсора существенно подкрепляло арабскую позицию, либо соглашаться на разработанный Киссинджером вариант соглашения с Египтом»[316]. В беседах с советскими представителями израильское руководство вновь убедилось в несовместимости своих интересов с позицией СССР по урегулированию. Биограф израильского премьер-министра, рассказывая об эпизоде секретных переговоров с двумя советскими представителями, пишет, что после них «для Рабина стало совершенно очевидно, что есть еще одна причина для скорейшего восстановления американской вовлеченности в ближневосточное миротворчество»[317].
Хотя второе Соглашение о разъединении войск на Синае было подписано без участия СССР (1 сентября 1975 г.), советское руководство продолжало искать возможности для подключения к переговорам об урегулировании. Об этом свидетельствует, например, трехчасовая встреча между А. Громыко и израильским министром иностранных дел И. Алоном, состоявшаяся 24 сентября 1975 г. в Нью-Йорке. Алон подчеркнул, что именно Египет предпочел на этом этапе промежуточное соглашение. Он также указал, что Израиль будет готов пойти на территориальные компромиссы, но приемлемым для него решением палестинской проблемы является «иорданский вариант». По вопросу о восстановлении дипотношений между двумя странами А. Громыко снова подтвердил известную советскую позицию о необходимости возвращения Израиля к линиям июня 1967 г.[318].
В 1977 г. с приходом к власти в США президента Дж. Картера в советско-американских отношениях произошли некоторые подвижки. Взгляд Картера на развитие международных отношений гораздо в меньшей степени, чем у его предшественников, определялся соображениями противоборства с СССР. Но с другой стороны, ему был свойственен чрезмерный воинствующий морализм, который, по определению посла Добрынина, вступал в противоречие с реальной политикой[319]. В Советском Союзе не без оснований считали, что новый американский внешнеполитический курс по «защите прав человека» был направлен против советских интересов, подрывал основы политики разрядки и наносил удар по переговорам об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), которые рассматривались как важнейший направление внешнеполитической деятельности.
С другой стороны, приверженность Картера морально-нравственным ценностям, его несколько идеалистический взгляд на возможности справедливого для всех сторон решения арабо-израильского конфликта заставляли его сочувственно относиться к палестинцам как народу-жертве, народу-изгнаннику. «В век циничной, манипулятивной политики и приоритетов, определяемых опросами общественного мнения, трудно себе представить, чтобы президент не только говорил, как Картер, но и на самом деле действовал в соответствии со своими убеждениями», — писал о Картере далеко не являющийся его поклонником американский дипломат и публицист А.Д. Миллер[320]. Он был первым американским президентом, высказавшимся в поддержку «национального очага для палестинцев» уже в самом начале своего правления.
Советское руководство, видимо, учитывая эти кардинальные новшества в американском подходе к урегулированию, пыталось со своей стороны подать сигнал о своей готовности возобновить советско-американское сотрудничество на ближневосточном направлении, увязывая этот вопрос с улучшением общего климата в советско-американских отношениях. С этой точки зрения интересны советские предложения по ближневосточному урегулированию, содержавшиеся в выступлении Брежнева на XVI съезде профсоюзов СССР в марте 1977 г. Брежнев говорил, что возобновление работы Женевской конференции становится все более реальным делом, но разработка условий мира — это дело самих конфликтующих сторон. Возможно, таким образом палестинцам и арабам давали понять, что им придется напрямую вести переговоры с Израилем. Предлагая советское видение решения арабо-израильского конфликта, Брежнев вновь подчеркнул, что договоренности о мире должны предусматривать вывод израильских войск со всех оккупированных в 1967 г. арабских территорий, однако не сразу, а по этапам в течение строго определенного срока. Такая постановка вопроса говорила о некоторых новых нюансах в отношении признания интересов безопасности Израиля, но в то же время подтверждала незыблемость советской позиции о необходимости установления окончательных и нерушимых границ по линиям, существовавшим до июньской войны. По обе стороны границ предлагалось создать, с согласия сторон, демилитаризованные зоны для размещения в них либо Чрезвычайных вооруженных сил ООН, либо наблюдателей ООН, причем на какой-то четко определенный срок. Это свидетельствовало о стремлении избежать ситуации мая 1967 г., когда Насер произвольно выдворил ооновские войска с Синая, положив этим начало кризисной предвоенной ситуации. Обращало на себя внимание и то, что в этом выступлении не упоминалась ООП и не говорилось о формах ее участия в мирной конференции, что, видимо, означало готовность СССР рассматривать различные варианты включения представителей палестинцев в арабские делегации[321]. Эти предложения демонстрировали готовность Советского Союза к поискам компромиссных решений в ситуации, когда возникла надежда на восстановление взаимодействия с американцами на ближневосточном направлении.
Действительно, новая администрация президента Дж. Картера вступила на путь активной поддержки схемы всеобъемлющего урегулирования ближневосточного конфликта на Женевской мирной конференции, которую настойчиво продвигал Советский Союз. Результатом новой фазы советско-американского сотрудничества стало Совместное заявление по Ближнему Востоку от 2 октября 1977 г., в котором всеобъемлющее урегулирование провозглашалось главным принципом достижения мира. В качестве инструмента урегулирования вновь предлагалась Женевская мирная конференция при участии в ее работе представителей всех вовлеченных в конфликт сторон, в том числе — палестинского народа[322]. Правда, Картера очень быстро заставили отказаться от этого пути. Важнейшим побудительным мотивом для исторической поездки Садата в Иерусалим в ноябре 1977 г. было как раз стремление египетского президента избежать перевода мирного процесса в многосторонний формат. Давление на американского президента оказывало израильское правительство, угрожая развязать в Соединенных Штатах кампанию против его администрации, если он сохранит свой подход к урегулированию[323]. С начала 1978 г., когда стало очевидно, что израильский премьер и египетский президент не смогут самостоятельно преодолеть разделяющую их пропасть, Картер вступил на путь посредничества в двусторонних переговорах.
Возникшая на короткое время в 1977 г. перспектива возвращения процесса урегулирования на многосторонние рельсы вновь заставила советскую сторону обратиться к зондированию израильской позиции. Последняя секретная встреча советских посланников — Примакова и Котова — с израильскими руководителями состоялась в сентябре 1977 г. Важной предпосылкой для ее организации послужила смена власти в Израиле — тридцатилетнее правление блока Маарах (коалиции лейбористов) было прервано. В мае 1977 г. победу на выборах одержал Ликуд (блок правых и праволиберальных партий). В Москве было решено активизировать секретный контакт для выяснения возможностей сотрудничества в сфере урегулирования с новым правительством, во главе которого встал М. Бегин.
На встрече с советскими представителями Бегин, однако, категорически отверг возможность участия в мирной конференции ООП. Он также в свойственной ему менторской манере устроил советским гостям своего рода брифинг, разъясняя свои воззрения по территориальному вопросу. Так, поправляя своих собеседников, он указал, что Западный берег р. Иордан правомерно называть Иудеей и Самарией, так же, как Советский Союз имел право переименовать Кенигсберг в Калининград. Советский Союз победил в оборонительной войне и был вправе устанавливать защитимые границы, включив в свои пределы и этот город. «Иорданское королевство напало на Израиль. Следовательно, у Израиля полное право считать, что территория, с которой было совершено нападение, больше не является Западным берегом иорданского королевства, и получает свое первоначальное название, библейское — Иудея и Самария»[324]. Эта логика до сих пор присутствует в позиции израильского правого истэблишмента по территориальному вопросу, хотя правомерность ее ставится под вопрос и характером войны 1967 г. и еще более ранними решениями ООН о разделе Палестины на еврейское и арабское государства.
Советские представители привезли в Израиль новую, смягченную формулу восстановления дипломатических отношений, в которой единственным условием выдвигалось согласие Израиля принять участие в возобновленной Женевской конференции. Москва больше не настаивала на становившемся мало реальным отводе израильских войск к линиям 1967 г. в качестве предварительного условия возобновления отношений. Однако премьер-министр Бегин в отличие от своих предшественников дал довольно жесткий ответ на эти предложения, заявив, «что с возобновлением отношений Советскому Союзу придется освободить всех узников Сиона и разрешить свободный выезд евреям, желающим отправиться в Израиль»[325]. Он также предложил организовать его официальный визит в Москву для встречи с Брежневым. Хотя эти условия явно были рассчитаны на торпедирование каких-либо договоренностей, Примаков пишет, что Бегин был настроен менее воинственно, чем его предшественники, и не хотел обострять ситуацию[326]. Вероятно, в этой оценке содержится своеобразный упрек в адрес советского руководства, которому, как говорит Евгений Максимович, даже не решились доложить о предложениях Бегина. Так негибкость обеих сторон, как он считает, привела к тому, что была упущена возможность восстановить отношения между двумя странами еще в 1977 г.
Критические голоса в адрес политики правительства в отношении СССР раздавались и в Израиле. Так, Х. Герцог, являвшийся в 1970-х гг. израильским представителем в ООН и имевший личные знакомства со многими представителями советского МИДа, писал в свое время, что он убежден в том, что позиция правительства Израиля в вопросе отношений с СССР была пассивной, она не отличалась находчивостью, сообразительностью и инициативностью. По его мнению, неоднократно были упущены возможности установить мосты между Иерусалимом и Москвой. В конце 1970-х — начале1980-х гг. после смены власти в Израиле «чувствовалась определенная закрытость со стороны правительства Израиля в вопросах, касающихся отношений с Советским Союзом»[327].
Действительно, на протяжении двух десятилетий израильское правительство в публичной сфере всячески демонстрировало низкую заинтересованность в восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом. Много лет израильские руководители выдвигали в качестве условий нормализации отношений то, что инициатива должна исходить от советской стороны. Согласие Израиля на участие СССР в процессе урегулирования ближневосточных проблем обусловливалось восстановлением отношений. Правые лидеры (Бегин, Шамир), как уже было сказано выше, ужесточили эту позицию условием «свободы возвращения на историческую землю для всех евреев, желающих этого».
В то же время документы свидетельствуют, что израильтяне очень интенсивно лоббировали вопрос о восстановлении отношений на разных дипломатических уровнях, в международных организациях, по каналам партийных связей. Этот вопрос всегда поднимался израильской стороной на немногочисленных встречах Громыко с министрами иностранных дел Израиля в период работы сессий Генеральной Ассамблеи ООН (с И. Алоном в сентябре 1975 г., с И. Шамиром в сентябре 1981 г. и в 1984 г.). Он постоянно фигурировал в беседах израильских представителей при ООН с советскими представителями, поднимался израильскими послами в неофициальных беседах с советскими дипломатами в европейских столицах и в Вашингтоне[328].
Зондаж возможности восстановления дипотношений проводился по линии международных еврейских организаций. В апреле 1975 г. бывший президент Всемирного еврейского конгресса Н. Гольдман в беседе с советским послом в Вашингтоне предложил учредить в Тель-Авиве советскую миссию защиты интересов во главе с временным поверенным в делах. Это, с его точки зрения, способствовало бы продвижению мирного урегулирования арабо-израильского конфликта и нашло бы положительный отклик среди израильской общественности[329]. В августе 1983 г. заведующий международным отделом правления Социал-демократической партии ФРГ И. Дингельс передал главе советского посольства в Бонне обращение лидеров Партии труда, находившейся тогда в оппозиции, в котором выражалось намерение скорректировать курс в отношении СССР[330]. Израильские лейбористы, как и ликудовские лидеры понимали, что нормализация отношений с Советским Союзом необходима не только для решения практических вопросов, в частности, связанных с выездом евреев, но и является важным фактором в укреплении международного престижа страны.
К налаживанию отношений с Израилем подталкивали Советский Союз в этот период и Соединенные Штаты. Госсекретарь С. Вэнс считал, например, что шаги Советского Союза в этом направлении могли бы оказать глубокое воздействие на еврейские круги в США, которые выступали в роли активных сторонников любых антисоветских акций и противостояли любым советско-американским договоренностям, в том числе в сфере разоружения. Рассматривая Советский Союз как непримиримого врага Израиля, активисты произраильского движения считали, что для выживания еврейского государства необходимо сохранять определенный уровень напряженности между СССР и США. Это обеспечит поддержку американской общественности в целом в оказании финансовой, материальной, моральной помощи Израилю. Анализируя эту ситуацию, Вэнс говорил послу Добрынину, что восстановление отношений с Израилем «радикальным образом изменило бы настрой этих влиятельных кругов в отношении СССР и позволило бы самой администрации более энергично и более предметно проводить курс на улучшение отношений с СССР»[331].
Казалось бы, многое говорило за то, что возобновление дипотношений с Израилем соответствовало не только советским интересам на Ближнем Востоке, но и в более широком плане могло бы позитивно отразиться на сотрудничестве СССР с США, с западными странами. Однако на все запросы относительно обсуждения этой проблемы, приходившие по дипломатическим каналам, МИД СССР либо отвечал молчанием, либо использовал устоявшиеся формулировки об агрессивной политике Израиля, которая не позволяет устанавливать с ним отношения по государственной линии. Вновь, со слов посла Добрынина, хорошо ориентировавшегося в раскладе сил в верхних эшелонах советской власти, следует повторить, что главными противниками восстановления дипломатических отношений с Израилем были Громыко и Суслов, которые упорно выдвигали условием этого шага официальное соглашение о полном уходе Израиля со всех оккупированных им арабских земель. Уже и в 1984 г. при встрече с израильским министром иностранных дел Шамиром во время работы XXXIX сессии Генеральной Ассамблеи Громыко вновь повторял: «Ведь невозможно поверить в то, что арабский мир, международное общественное мнение когда-либо смирятся с экспансионистской политикой Израиля…Может быть, не завтра и не послезавтра, но рано или поздно справедливость восторжествует и арабские земли Израиль будет вынужден возвратить арабам»[332]. Брежнев, как писал Добрынин, готов был пойти на какие-то шаги в направлении налаживания отношений с Израилем ради улучшения отношений с Америкой, «но, считаясь с оппозицией в Политбюро, он их так и не сделал»[333].
Среди советской партийной и государственной номенклатуры господствовала убежденность в том, что следование исключительно проарабской линии принесет СССР необходимые дивиденды на Ближнем Востоке. Этой магистральной установки придерживались и работавшие в регионе посольства и представители спецслужб (КГБ, ГРУ), умело выстраивавшие содержание своих донесений в такой форме, которая не противоречила бы господствовавшим в Москве представлениям и не раздражала бы вышестоящих товарищей. Никому не хотелось навлекать на свою голову недовольство начальства, чреватое досрочным отзывом на родину. Но все же дипломатическая переписка не могла вестись по правилам пропаганды. Высшее советское руководство было информировано и о динамике сдвигов в расстановке политических сил на Ближнем Востоке, и о намерениях ряда ведущих арабских режимов играть на противостоянии СССР и США для достижения собственных целей. Знали в Москве и о реальных угрозах Израилю, исходящих не только от палестинского терроризма, но и связанных с патологической враждебностью большинства арабских стран к самому факту существования этого государства.
Свою роль в «просвещении» советского руководства о реалиях современного Ближнего Востока играли итоговые документы ситуационных анализов — закрытых экспертных совещаний, проводившихся со второй половины 1970-х гг. в московских академических институтах. В Институте востоковедения АН СССР, например, эта практика получила развитие после того, как в конце 1977 г. его возглавил Е.М. Примаков. По рассказам одного из постоянных участников ситанализов по Ближнему Востоку, на эти мероприятия приглашались академические сотрудники, способные высказывать свежие, неординарные идеи. Участвовали и сотрудники МИД СССР, которых отбирал сам Примаков, исходя из их способностей мыслить нестандартно, не замыкаться в узких идеологических рамках. Итоговые документы этих совещаний читали высшие руководители, включая Брежнева. Об этом, в частности, свидетельствовало поступившее к началу 1980-х гг. указание прилагать к основному документу полуторастраничное резюме — большой текст престарелому генсеку прочесть было уже тяжело.
Эзоповский язык был неизменной формой изложения итоговых документов. Любой, даже самый малый намек на несостоятельность советской политики в регионе мог поставить проект ситанализов под угрозу закрытия. Но все же эти документы давали правдивую картину положения на Ближнем Востоке. В высших эшелонах власти с ними знакомились, но продолжали придерживаться прежней линии, которая диктовалась идеологическими соображениями, а также опасениями внести диссонанс в систему, созданную этими властями.
Отсутствие дипломатических отношений с Израилем, постоянная публичная демонстрация враждебности к нему и ожесточенное нежелание считаться с израильскими интересами безопасности лишали Москву возможности оказывать какое-либо позитивное влияние на ближневосточное урегулирование. Выдвинув принцип всеобъемлющего урегулирования конфликта на многосторонней мирной конференции, советская сторона не занималась его практическим продвижением. У нее не было активных контактов со всеми сторонами конфликта, которые можно было бы использовать для запуска политических процессов, создающих благоприятную среду для ведения переговоров. Американская политика, направленная на монополизацию посреднической роли в арабо-израильских переговорах, отрезала Советский Союз от мирного процесса.
Заключенные в сентябре 1978 г. кэмп-дэвидские соглашения между Египтом и Израилем, а затем египетско-израильский мирный договор (март 1979 г.) вызвали резко отрицательную советскую реакцию. Хотя установление пусть и холодного, но мира между Израилем и Египтом можно было бы рассматривать как прорыв в урегулировании ближневосточного конфликта, но СССР вместе с арабским миром расценили его как предательство Садатом интересов арабов. В официальных документах эти договоренности назывались сговором, заключенным при участии США за спиной арабов, капитулянством египетского руководства перед израильским агрессором, который таким образом получает возможность удерживать захваченные арабские земли и противостоять осуществлению неотъемлемых национальных прав арабского народа Палестины. Москва и декларативно, и на практике фактически солидаризировалась с наиболее радикальными силами в арабском мире в требовании противостоять достигнутым договоренностям и вести работу в целях их срыва[334]. Советский Союз поддерживал дружественные ему, но крайне радикальные режимы, например, в Ливии и Южном Йемене, в их отрицании мира с Израилем, поощрял Сирию, ставшую одним из организаторов антисадатовского, антиамериканского Фронта стойкости и противодействия[335].
Занятая СССР позиция в отношении египетско-израильских договоренностей сильно подрывала его имидж как претендента на миротворческую роль в регионе. Израильские авторы указывали, что для Москвы, по всей видимости, не важно, что кэмп-дэвидские соглашения и египетско-израильский мирный договор положили конец опасности войны между двумя странами, но важно то, что они были заключены без участия и при намеренном исключении Советского Союза, обеспечивая преимущество США в ближневосточных делах. В глазах израильтян такая позиция означала, что СССР не столько стремится содействовать достижению мира, сколько озабочен поисками решения, которое наилучшим образом отвечало бы советским интересам в регионе[336].
Можно предположить, что вовлеченность СССР в египетско-израильские переговоры могла бы сделать достигнутые договоренности более приемлемыми для Москвы. Много лет спустя Примаков, один из самых жестких критиков египетско-израильской «сепаратной сделки», писал: «Само подписание египетско-израильского мирного договора могло бы стать по большому счету шагом вперед. Но то, что Садат спасовал, сдал позиции, которые могли привести к непрерывности процесса урегулирования — этот факт трудно опровергнуть»[337]. По-видимому, Садату не хватило не только политической воли, но и времени для реализации поставленных в кэмп-дэвидских соглашениях целей — он был убит в октябре 1981 г. Не способствовали политическому урегулированию и противоречия между арабскими странами, особенно усугубившиеся после Кэмп-Дэвида. А ведь в Израиле были силы, которые видели в договоренностях с Египтом начальный этап урегулирования всех территориальных проблем. Бывший премьер-министр, депутат И. Рабин, выступая на заседании Кнессета в сентябре 1978 г., посвященном утверждению кэмп-дэвидских соглашений, говорил, что их важнейшим преимуществом является то, что «они дают возможность сторонам постепенно продвигаться к политическому решению острой проблемы Западного берега»[338]. При наличии нормальных отношений с Израилем Советский Союз мог бы играть позитивную роль в урегулировании, опираясь на израильских политиков центристского и левого спектров, признававших необходимость территориального компромисса. Тем более что в высших эшелонах советского внешнеполитического ведомства, судя по всему, были и те, кто считал ошибочной занятую Советским Союзом позицию по Кэмп-Дэвиду. Так, посол Добрынин, правда, уже много лет спустя писал в своих воспоминаниях: «Мне, как послу, было обидно наблюдать за церемонией подписания договора, знаменовавшего, по существу, помимо прочего, крупный просчет и поражение советской дипломатии»[339]. Однако советско-американская латентная конфронтация на Ближнем Востоке диктовала свои условия, и понадобилось около десяти лет, чтобы США и СССР вновь встали на путь совместных поисков урегулирования ближневосточного конфликта.