Октябрьская война 1973 г. — один из самых трагических эпизодов в истории Израиля. Погибло более двух с половиной тысяч человек, что для страны, в которой тогда насчитывалось около 3 млн. еврейского населения, было очень большими потерями. Потерпели крах представления израильтян об их безусловном военном превосходстве над арабами, сложившиеся после июньской войны 1967 г. Была утрачена вера в непогрешимость и мудрость как политического, так и военного руководства.
В поисках ответственных за развязывание очередного военного конфликта на Ближнем Востоке израильский премьер-министр в своем выступлении в Кнессете 16 октября 1973 г. возлагала большую долю вины на Советский Союз. «Рука Советского Союза очевидна в оснащении, тактике и военных доктринах арабских армий, которые они пытаются имитировать и приспосабливать к своим целям. Помимо этого всесторонняя помощь Советского Союза врагам Израиля в ходе войны проявлялась в воздушном мосте, достигавшем аэродромов наших врагов, и в кораблях, заходивших в их порты», — говорила Г. Меир. Она осуждала Советский Союз за то, что он вовлек другие страны советского блока в оказание помощи Египту и Сирии и называла такую политику безответственной не только по отношению к Израилю, но и к Ближнему Востоку и ко всему миру[247].
Действительно, в первые дни войны израильтяне столкнулись не только с численным перевесом арабских армий — египетские пехотные части, участвовавшие в наступлении, насчитывали 100 тыс. человек, а у израильтян на Синае было всего 8500 человек; на северном направлении против 5000 израильской пехоты сирийцы бросили 45 000 своих солдат. Помимо этого, по свидетельству бывшего министром обороны М. Даяна, вражеская пехота была оснащена в отличие от предыдущих столкновений большим количеством очень эффективного противотанкового оружия советского производства, а также советскими переносными противовоздушными ракетными установками. По утверждениям Даяна, мощь арабских армий в 1973 г. в три раза превосходила их возможности в 1967 г. во многом благодаря оснащенности современным советским оружием и полученной советской военной подготовке[248]. В израильской прессе и сегодня нередко можно встретить обвинения в адрес СССР в том, что, обеспечив египетской армии противовоздушный зонтик над Суэцким каналом, Москва дала возможность египтянам перейти через канал и начать войну в 1973 г.[249].
В связи с этим возникает два вопроса: был ли Советский Союз единственным ответственным за наращивание гонки вооружений на Ближнем Востоке? И насколько новая арабо-израильская война соответствовала внешнеполитическим интересам СССР? После войны 1967 г. и особенно в период «войны на истощение» в 1969–1970 гг. существенно возросла американская военная помощь Израилю. Это было обусловлено развитием и углублением особого характера американо-израильских отношений, а также убежденностью американской администрации, что поддержка Израиля покажет арабским «клиентам» Москвы ограниченную ценность советской помощи и заставит их переориентироваться на США. В соответствии с меморандумом 1972 г. американская сторона обязывалась снабжать Израиль танками и самолетами на долгосрочной основе. Бывший тогда министром иностранных дел Израиля А. Эбан называл период начала 1970-х гг. «золотым веком» в том, что касается американских поставок вооружений[250]. Хотя американцы выполняли далеко не все требования израильской стороны, оснащенность израильской армии современной военной техникой в 1973 г. не уступала арабским армиям.
Со своей стороны Советский Союз пытался ограничивать размеры военных поставок в ближневосточный регион. Многие исследователи признают, что приостановка поставок советских вооружений Египту в 1971–1972 гг. сыграла помимо других факторов свою роль в сдерживании Садата в реализации его военных планов в отношении Израиля[251]. Существенную роль в этом играло снижение доверия советского руководства к египетскому режиму после смерти президента Насера. Возможно, в Кремле также опасались повторения сокрушительного поражения 1967 г. Но немаловажно было и то, что Советский Союз продвигал концепцию политического урегулирования ближневосточного конфликта, считая войну неприемлемым средством для его решения. В одном из своих выступлений Садат, рассказывая о своих взаимоотношениях с СССР в этот период, говорил: «Я поехал в Советский Союз в феврале (1971 г. — Т.Н.), и, как я понял, перенося дату (поставок вооружений — Т.Н.), они стремились дать мне время успокоиться или несколько охладить мой пыл. Потому что я установил, что 1971 г. будет решающим годом, а они не одобряли этого. Фактически они не одобряли никаких действий, кроме политических или дипломатических… В центре наших дискуссий был вопрос о том, можно ли активировать или решить проблему без военных действий. Позиция Советского Союза была против военных действий»[252].
Как представляется, для советской позиции в этот период была свойственна двойственность. С одной стороны, судя по словам советского посла Виноградова, применение силы арабскими странами считалось законным ответом на непреклонную позицию Израиля в отношении захваченных им территорий[253]. Но советское руководство было категорически против широко пропагандировавшихся в арабских странах установок на уничтожение Израиля. Любопытное замечание в связи с этим содержится в книге А. Васильева, вспоминающего, что после войны 1973 г. главный редактор «Правды», а затем секретарь ЦК КПСС М.В. Зимянин говорил ему: «Если бы была угроза существованию Израиля, то вместе с американскими «зелеными беретами» там оказались бы и наши парашютисты»[254].
Кроме того, советское руководство не могло не осознавать всех рисков, связанных с очередной войной на Ближнем Востоке: она могла привести к прямому столкновению двух сверхдержав и нанести непоправимый удар по политике разрядки, которую в Кремле считали большим достижением. Недаром Брежнев во время своего визита в США в июне 1973 г., имея поручение Политбюро, настойчиво стремился привлечь внимание американского президента к тому, что на Ближнем Востоке возрастает угроза новой арабо-израильской войны и что Советскому Союзу становится непросто сдерживать своих арабских союзников[255].
Предупреждения о возможности инициированной арабской стороной новой войны против Израиля исходили и из других советских источников[256]. Однако на Западе в то время господствовала точка зрения о военном преимуществе Израиля, которое не под силу взломать арабским странам, поэтому советские предупреждения, по-видимому, воспринимались как проарабский шантаж. Когда война все же началась, и в Израиле, и на Западе эти предупреждения стали толковать как посвященность СССР в планы арабских союзников, осуществление которых он не позаботился предотвратить.
Однако возможности СССР по сдерживанию арабских «друзей» были довольно ограниченными. Хотя в Москве знали, что в арабских странах нарастает народное недовольство тем, что не предпринимается никаких мер по ликвидации положения, сложившегося после войны 1967 г., и арабские руководители были настроены воинственно, но арабы, видимо, не делились конкретными военными планами с советским руководством. Президент Садат вел в то время уже свою игру по сближению с американцами и вопреки всем его обещаниям консультироваться с Советским Союзом, не был настроен на откровенность с советскими представителями. Так, например, на все попытки советского посла выяснить в начале октября 1973 г., каковы намерения египетского президента в отношении открытия военных действий против Израиля, Садат избегал прямого ответа и лишь 6 октября, за четыре часа до начала войны в уклончивой форме проинформировал об этом советских дипломатов[257]. Правда, по утверждениям израильских авторов, Москва была проинформирована сирийцами 4 октября о времени начала военных действий[258]. Об этом рассказывает в своей книге и бывший советский высокопоставленный дипломат В. Исраэлян, описывающий состоявшееся у Громыко 4 октября совещание в узком составе, на котором министр иностранных дел сообщил о принятом в Кремле решении о немедленной эвакуации семей сотрудников посольств и советских специалистов из Каира и Дамаска в связи с надвигающейся войной. Громыко тогда сказал, что безопасность людей важнее соображений, что такая эвакуация может раскрыть США и Израилю секрет готовящегося арабского наступления[259].
Из некоторых публикаций в современных СМИ Израиля и других стран может сложиться представление, что нападение арабских армий в самый священный для евреев день в году — Йом Кипур (Судный День) было полной неожиданностью и для населения, и для руководства страны. Созданная правительством Комиссия Аграната, занимавшаяся расследованием неудач в ходе Октябрьской войны 1973 г., в своем докладе основной упор сделала на неправильной оценке разведывательной информации, полученной политическим и военным руководством, и на дисциплинарных недостатках в подготовке армии к военным действиям в первые дни войны. Однако, уже в мемуарах непосредственных участников событий, например, Даяна вполне определенно говорится о том, что с середины 1973 г. было ясно, что Египет и Сирия намерены совершить нападение на Израиль. Судя по воспоминаниям Даяна, израильтяне вполне отчетливо представляли себе, как могут разворачиваться наступательные действия арабов на Синае и на Голанских высотах. На совещании в генеральном штабе 21 мая 1973 г. министр обороны отдал приказ о подготовке израильских вооруженных сил к «широкому наступлению Египта и Сирии без Иордании в конце лета»[260]. Предупреждения о надвигающейся войне поступали и от иорданского короля Хусейна, дважды побывавшего в Тель-Авиве в месяцы, предшествовавшие войне[261].
Хватало информации и из разведывательных источников. В начале 2013 г. библиотека Никсона в США рассекретила ряд документов ЦРУ, из которых следует, что за два дня до начала военных действий в 1973 г. американский агент в Сирии передал в центр подробный план сирийского вторжения в Израиль. Аналитики ЦРУ, оценивая эти сведения в докладе правительству, все же отвергли возможность нападения Сирии на Израиль. Это был крупный просчет американской разведки, объяснявшийся, как считают сами бывшие ее сотрудники, слишком большим влиянием высокомерных оценок израильских спецслужб, приуменьшавших возможности арабских армий[262].
Информацию о готовящемся наступлении получил 5 октября и директор Мосада Ц. Замир от своего агента Ашрафа Марвана, являвшегося одновременно одним из доверенных лиц президента Садата[263]. Г. Меир в своих воспоминаниях говорит, что ее обеспокоило и полученное 5 октября донесение о срочной эвакуации из Сирии семей советских советников[264]. У участников заседания, собравшихся у премьер-министра утром 6 октября, таким образом, уже не было сомнений в том, что арабы собираются напасть и, скорее всего именно в этот день. Опубликованный недавно протокол этого заседания[265] свидетельствует о том, что обсуждалось два главных вопроса: следует ли объявить всеобщую мобилизацию в Израиле и возможно ли нанести превентивный удар, как в 1967 г., что дало бы большие преимущества перед противником. Меир и Даян выступили против любых упреждающих действий, которые могли быть истолкованы как развязывание войны Израилем. Премьер-министр говорила: «Превентивный удар очень привлекателен. Но сейчас не 1967 год. На этот раз мир нам не простит. Нам не поверят»[266]. Ей вторил министр обороны, выступавший против всеобщей мобилизации: «Я беспокоюсь, что любое СМИ сообщит, что мы собираемся атаковать. На это укажет полная мобилизация еще до того, как будет сделан первый выстрел. Сразу скажут, что мы агрессоры»[267]. При этом наибольшее беспокойство у израильского руководства вызывала позиция США, которые, по словам Даяна, отказывались признавать приготовления к войне, ведшиеся на арабской стороне[268]. В своих мемуарах он писал: «Вероятно, если бы мы начали войну, мы бы не получили от американцев ни единого гвоздя», объясняя это угрозой арабского нефтяного эмбарго для США[269].
Опасения перед арабскими санкциями, как представляется, были не единственной причиной, по которой американцы настойчиво добивались от израильтян обещания не начинать войну первыми, даже если они будут уверены в готовности Египта открыть военные действия. Есть сведения о том, что еще в декабре 1971 г. Киссинджер достиг секретной договоренности с Меир, обусловившей сохранение американской поддержки тем, что Израиль будет воздерживаться от превентивных ударов по арабам в будущей войне[270]. Уже тогда Киссинджер, будучи советником президента по национальной безопасности, приступил к осуществлению своей ближневосточной дипломатии, направленной на то, чтобы запустить политический процесс урегулирования арабо-израильского конфликта при американском посредничестве и по схеме, более всего устраивавшей США. Для этого, как он считал, не исключалось «разогревание» конфликта вплоть до военной фазы, в ходе которой необходимо было дать возможность арабам, прежде всего Египту преодолеть комплексы побежденной и униженной стороны, сложившиеся после 1967 г.
С другой стороны, нужно было подтолкнуть и Израиль к осознанию того, что неуступчивость и нежелание идти на переговоры приводит к войне, в которой совсем не обязательно Израиль оказывается триумфатором. Ведь за несколько месяцев до войны в марте 1973 г. во время визита Г. Меир в США Никсон так и не смог убедить главу израильского правительства, что вступление в переговорный процесс необходимо для общих интересов[271]. Незадолго до визита Меир в феврале 1973 г. в американской столице впервые принимали посланника президента Садата Х.Исмаила, с которым обсуждалась в том числе и возможность продвижения египетской мирной инициативы. Она предполагала уход Израиля с Синая к линиям до войны 1967 г. при сохранении израильского контроля в некоторых ключевых пунктах в целях безопасности. Однако израильский премьер, считавшая границы 1967 г. непригодными для обороны, отвергла эти предложения. Хотя в месяцы, предшествовавшие войне, Киссинджер не раз выражал протест против израильской неуступчивости, ему так и не удалось заставить израильское руководство принять инициативу Садата. Некоторые современные израильские авторы считают, что, отвергнув дипломатическое решение, Меир и ее ближайшее окружение упустили возможность предотвратить Октябрьскую войну, обернувшуюся для Израиля трагическими последствиями[272].
На протяжении многих лет израильские и западные авторы, а также отечественные специалисты-ближневосточники[273], оценивая цели Садата в Октябрьской войне, указывали, что она была начата не для того, чтобы захватить Синайский полуостров или вторгнуться в Израиль, а для того, чтобы разблокировать политический процесс. Это подтверждал и Киссинджер в своих мемуарах[274]. Логично предположить, что американская сторона предприняла ряд шагов, в том числе по сдерживанию Израиля, для того, чтобы Садат мог продемонстрировать военные возможности своей армии. Тем более что спустя несколько часов после начала военных действий Киссинджер обратился к советскому послу в Вашингтоне с предложением «дать срочные указания представителю СССР в ООН занять в Совете Безопасности пока сдержанную позицию, не становясь целиком, как обычно, на сторону „своих“ клиентов»[275]. Годы спустя один из самых изощренных дипломатов двадцатого столетия особо подчеркивал, что решение не наносить превентивный удар Израиль принимал по собственной инициативе, а не по просьбе США. Однако осведомленные авторы утверждают, что уже после того, как израильское руководство решило воздержаться от нанесения превентивного удара, Киссинджер трижды 6 октября вновь предупреждал Израиль по дипломатическим каналам о недопустимости превентивных действий[276]. В интервью в связи с годовщиной октябрьской войны на вопрос о том, можно ли было предотвратить войну, американский политик уклончиво отвечал, что сорок лет спустя журналистам легко спрашивать, можно ли было ускорить выдвижение мирной инициативы[277].
Этот аспект ответственности США за развязывание ближневосточной войны 1973 г. не часто затрагивается в израильских и американских работах. Больший упор делается на том, что американцы спасли Израиль от якобы грозившего уничтожения арабами, что настойчиво подчеркивает по прошествии сорока лет и Киссинджер во многих своих комментариях относительно этих событий. Действительно, американский воздушный мост для пополнения израильских запасов вооружений, который вступил в действие через неделю после начала военных действий, когда стало очевидно, что ущерб, наносимый арабскими армиями Израилю, становится угрожающим, сыграл большую роль в успешном контрнаступлении израильтян. В то же время, когда через несколько дней израильтяне окружили египетскую третью армию на Синае, американский госсекретарь принялся «спасать честь и достоинство» Египта. Израильскому послу в Вашингтоне он заявил, что уничтожение третьей армии — это «вариант, который даже не обсуждается»[278].
Маневры американской дипломатии и непосредственно ее главы в преддверии войны и на всем ее протяжении говорят о том, что они сыграли неблаговидную роль в раздувании этого военного конфликта. «Разогревая» конфликт, Киссинджер не щадил и своих израильских протеже. Цель этой игры заключалась в том, чтобы, с одной стороны, в критические моменты оказывать помощь Израилю, а с другой, как писал посол Добрынин, «убедить арабов, что только США смогли приостановить победное наступление Израиля, а значит, только США могут стать естественным единоличным спонсором необходимых арабо-израильских переговоров. Влияние же Советского Союза на Ближнем Востоке при этом серьезно подрывалось»[279].
Конечно, нельзя сбрасывать со счета и советскую одностороннюю проарабскую политику, которая также подливала масла в огонь ближневосточного пожара. В Израиле не осталось не замеченным, что в официальных сообщениях о начале войны в СССР не упоминалось, что ее начали арабы. Не говорилось об этом и ни в одном из советских официальных заявлений, сделанных в ходе войны. Зато вся ответственность за периодическое возникновение военных конфликтов на Ближнем Востоке возлагалась исключительно на Израиль. Брежнев, выступая на Всемирном конгрессе миролюбивых сил 26 октября 1973 г., говорил, что причинами военных столкновений на Ближнем Востоке являются «захват Израилем арабских земель в результате совершенной им агрессии, упорное нежелание Тель-Авива считаться с законными правами арабских народов и поддержка этой агрессивной политики теми силами капиталистического мира, которые стремятся помешать свободному и независимому развитию прогрессивных арабских государств»[280]. Правда, формулировка, подтверждающая право всех государств и народов этого региона жить в мире и безопасности, неизменно присутствовала во всех советских официальных высказываниях по Ближнему Востоку. Но звучавшие как заклинания клише об агрессивности Израиля и прогрессивности арабских стран были далеки от объяснения реальной сути конфликтной ситуации. Этот явно несправедливый крен советской позиции в арабскую сторону всегда усугублял недоверие и неприязнь израильтян к СССР.
В ходе войны пострадали от израильских бомбардировок и обстрелов некоторые советские объекты: во время обстрела израильтянами сирийского порта Тартус было потоплено советское торговое судно «Илья Мечников»; под израильские бомбежки попал советский культурный центр в Дамаске, что привело к жертвам среди советских и сирийских граждан. Эти непреднамеренные военные инциденты были использованы советской пропагандой для нагнетания еще более враждебной атмосферы вокруг «израильских агрессоров», в то время как действия арабских государств характеризовались только как осуществление ими своего права на самооборону, как справедливая борьба за освобождение своих исконных земель. О действиях арабов, не вписывавшихся в эти рамки, например, об обстрелах сирийской армией гражданских поселений в Галилее, на территории Израиля, советская пропаганда предпочитала умалчивать.
Особенно проявившаяся в октябрьской войне 1973 г. высокая вовлеченность СССР и США в ближневосточный конфликт работала и в направлении сдерживания сторон. Согласование позиций между Москвой и Вашингтоном позволило принять в Совете Безопасности ООН 23 октября резолюцию № 338, призывавшую к прекращению огня и ставшую одним из базовых международных документов для урегулирования конфликта. Даян, например, говорил, что Израиль и арабы вынуждены были подчиняться воле Вашингтона и Москвы как на начальных этапах войны, так и в ходе военных действий и, особенно, на этапе определения момента ее завершения[281]. В этом высказывании, возможно, содержится намек бывшего министра обороны на то, что Израиль смог бы продемонстрировать более существенное превосходство над арабскими армиями, если бы не давление сверхдержав. С советской стороны предупреждения Израиля «о самых тяжелых последствиях, которые повлечет продолжение его агрессивных действий», содержались, по крайней мере, в двух официальных заявлениях[282]. Даян отмечал, что по мере того, как арабы начали отступать, «тон русских ужесточался, и нам следовало быть очень осторожными, чтобы не дать медведю выйти из леса». Израильтяне опасались прямого советского вмешательства в военные действия на стороне арабов.
Версия о подготовке СССР к прямому военному вторжению на Ближнем Востоке фигурирует в работах западных и израильских авторов, подтверждаемая немалым количеством сведений вплоть до переброски Советским Союзом в район Средиземноморья ядерных материалов[283]. Вслед за президентом Никсоном многие историки сравнивали события октября 1973 г. с кубинским кризисом, считая, что это был один из самых опасных моментов в послевоенных отношениях СССР и США. Действительно, острая кризисная ситуация возникшая 23 октября в связи с продвижением израильских войск на западный берег Суэцкого канала и окружением ими третьей египетской армии, привела к тому, что в ответ на обращение Брежнева к Никсону, в котором содержалась фраза о возможном принятии Советским Союзом односторонних мер, Белый дом объявил о повышенной боеготовности американских сил, включая их ядерный компонент. Предпринятые Вашингтоном меры якобы и спасли Ближний Восток от советской интервенции.
Отечественные авторы опровергают, однако, приписываемые Москве намерения военного вмешательства. Как писал Добрынин, «миф о «спасении» Ближнего Востока от советского вооруженного вторжения был впоследствии пущен в обращение самой администрацией США, чтобы оправдать свою неблаговидную роль в период этого кризиса»[284]. Авторитетные авторы аргументировано доказывают, что советским интересам не соответствовало прямое столкновение с американцами, тем более что обе стороны поддерживали высокий уровень политического взаимодействия в ходе этого ближневосточного кризиса[285].
В то же время, высокая ангажированность великих держав на стороне одного из участников прямого военного столкновения все же создавала большие риски. В Средиземном море находились советская средиземноморская эскадра и американский 6-ой флот, всего более 150 кораблей, включая 30 подводных лодок, на некоторых из которых были ядерные боезаряды. Впоследствии командующий американскими военно-морскими силами Мэрфи утверждал, что в случае приведения советских пусковых устройств в боевую готовность у него не было бы времени проконсультироваться с Вашингтоном по поводу дальнейших действий. 19 октября, когда Израиль уже явно возобладал над арабскими противниками, один из советских офицеров, служивший на корабле эскадры, записал в своем дневнике: «В последние несколько дней ситуация настолько усложнилась, что, кажется, мы накануне вступления в войну»[286]. Для участников войны на суше, во имя интересов которых две армады подошли к самому краю столкновения, это противостояние прошло почти незамеченным. Однако в условиях войны такой высокий уровень концентрации противостоящих сил в любой момент мог привести к потере контроля над развитием ситуации. Поводов для этого было достаточно, а поступавшие из Москвы указания, по свидетельству компетентных источников, вполне могли толковаться как команда «к бою»[287]. Так что доля правды есть в том, что ближневосточный кризис был не менее опасен, чем кубинский.
Возможно, высокие риски военного столкновения с США на Ближнем Востоке, очевидно проявившиеся в ходе октябрьской войны 1973 г., стали одним из факторов, подтолкнувших Советский Союз к более активным поискам политического урегулирования конфликта. Как указывал израильский исследователь советского происхождения М. Агурский, после этой войны наблюдалось смягчение советской декларативной политики по Ближнему Востоку, больший упор стал делаться на его будущем, а не на глобально-региональной оценке конфликта[288].