Конец 1960-х – начало 1970-х годов — время серьезных испытаний для советской ближневосточной политики. В результате сокрушительного поражения арабов в «шестидневной войне» позиции режима Г. Насера — главной опоры советского влияния в регионе — оказались сильно подорванными. Попытки арабских руководителей реабилитировать себя в глазах собственных народов посредством военных действий малой интенсивности против Израиля, с одной стороны, а с другой стороны, стремление Израиля сковать военную активность египетского режима и заставить его смириться с новой ситуацией привели к перманентным обменам артиллерийскими ударами с обеих сторон в зоне Суэцкого канала, к осуществлению израильскими ВВС военно-воздушных рейдов вглубь территории Египта. В этой позиционной войне, названной в исторической литературе «войной на истощение» (март 1969 г. — август 1970 г.)[174], Египет проигрывал, и это особенно обостряло политическую обстановку в стране. В январе 1970 г. Г. Насер тайно прибыл в СССР и обратился к советскому руководству с просьбой о посылке регулярных советских частей противовоздушной обороны и авиации в Египет.

Хотя ранее советские летчики принимали участие в военных действиях в Корее и Йемене, но регулярные военные подразделения никогда не направлялись ни в одну из стран за пределами Варшавского договора. Решение об отправке советского контингента в Египет принималось на самом высоком уровне — на заседании Политбюро ЦК КПСС вместе с командованием советских вооруженных сил[175]. Этот шаг свидетельствовал о том, что, несмотря на все риски вовлеченности в прямые военные действия, советское руководство считало первостепенной задачей обеспечение выживания насеровского режима. Беспрепятственно совершавшиеся израильские глубинные бомбардировки[176] имели явной целью дискредитацию и ослабление правительства Насера, и сам египетский лидер указывал на ненадежность своего положения в случае их продолжения. На кону оказался и престиж советской державы в противостоянии с США, оснастившими израильские ВВС современными самолетами «Фантом», поставки которых, правда, были приостановлены, когда возросла угроза прямого советского военного вмешательства. Сыграли свою роль и далекоидущие стратегические интересы Советского Союза, стремившегося завоевать доверие арабов для укрепления своих военно-морских позиций в районе Средиземноморья.

Если к концу 1967 г. в Египте, по западным оценкам, находилось около 4 тыс. советских военных советников[177], то в ходе операции «Кавказ», как называли в советских штабах участие в боевых действиях на Ближнем Востоке, в Египет было переброшено, по сведениям из разных источников, от 17 тыс. до 20 тыс. советских военных[178]. В этой арабской стране было размещено 18 батарей противовоздушных ракет САМ–3, 80 истребителей МИГ–21 и МИГ–23, другая военная техника[179]. Хотя советские войска принимали участие в сухопутных боях в зоне Суэцкого канала, отражали с помощью средств ПВО и ВВС израильские воздушные атаки, несли немалые потери личного состава, но в советских средствах информации тех лет нет упоминаний об этой самой настоящей войне. Более того, в официальных заявлениях советское правительство называло распространявшуюся на Западе информацию о размещении в зоне Суэцкого канала зенитных ракетных установок с советским обслуживающим персоналом антисоветскими инсинуациями и фальшивкой[180]. Участие советских войск в боевых действиях за рубежом не вписывалось в доктрину борьбы за мир, которая провозглашалась магистральной линией советской внешней политики. Поэтому полностью блокировалась любая информация о так называемых советских добровольцах на Ближнем Востоке, не говоря уже о тех материальных затратах, которые шли на помощь «братским» арабским народам. Мало известно об этой ближневосточной войне и сегодня, хотя участники тех событий стремятся донести до современников историческую правду, публикуя свои дневники и воспоминания[181].

Современные отечественные авторы в основном сходятся в оценках принятого советским руководством решения об оказании помощи Египту и действий советских боевых частей там, считая, что «советские военные успешно справились с возложенной задачей и делом поддержали дружественную страну в трудное для нее время… они защищали национальные интересы своей родины, авторитет и возможности которой простирались далеко за ее пределы»[182]. Многие указывают на то, что именно благодаря высокой боеспособности советских частей и хорошему качеству военной техники на египетско-израильском фронте создалась патовая ситуация, подтолкнувшая стороны к прекращению огня 7 августа 1970 г. Критике подвергается только чрезмерная секретность вокруг операции «Кавказ», сокрытие от советской общественности ее целей и задач, следствием чего стала неоцененность героизма ее участников[183].

По-видимому, решение об оказании Египту масштабной, сопряженной с большими рисками военной помощи можно рассматривать как вынужденный шаг. Египет явно проигрывал Израилю, демонстрируя беспомощность и некомпетентность в отражении израильских атак, что могло поставить его на грань катастрофы. Советское военное вмешательство предотвратило еще одно его военное унижение. Для израильтян столкновения с русскими были крайне нежелательны. М. Даян рассказывает в своих мемуарах, что израильская сторона старалась не афишировать даже свои победы над русскими летчиками[184]. Меир также подтверждала нежелание Израиля воевать с русскими[185]. Это, конечно, играло сдерживающую роль в развитии военных действий.

Однако дружественность египтян в отношении Советского Союза и надежды на ее укрепление благодаря оказанной Египту поддержке были явно преувеличены. Через пару лет для сменившего Г. Насера А. Садата советское военное присутствие, вызывавшее недовольство среди некоторой части военных и населения, препятствовавшее взятому им курсу на сближение с США, оказалось опасным бременем, от которого он поспешил избавиться. О ненадежности арабских «союзников» свидетельствуют и участники военных действий: «Мы знали, что все, известное арабам, порой сразу же становится известным и израильтянам… Как ни прискорбно говорить, но многие наши потери были на совести тех, кого мы прибыли защищать»[186]. Печально, что дело, ради которого советские люди готовы были жертвовать собой, оказалось, в конечном счете, проигранным, в том числе и из-за просчетов творцов советской внешней политики.

В то же время, противостояние в ходе «войны на истощение» как ничто другое влекло за собою усиление враждебного настроя в отношении Израиля не только на уровне государственной пропаганды, но среди тех, кто ежедневно в египетских песках под палящим солнцем ожидал налетов израильской авиации, вступал в воздушные бои с израильскими летчиками. Для советских военных Израиль стал изощренным, коварным и часто непредсказуемым противником. Подобные же чувства враждебности формировались и у противоположной стороны, и это на долгие годы отравило советско-израильские отношения.

С приходом к власти А. Садата после неожиданной смерти Г. Насера в конце сентября 1970 г. ситуация в Египте стала постепенно меняться не в пользу Советского Союза. Об этих грядущих изменениях специалисты по Ближнему Востоку предупреждали советское руководство осенью 1970 г. Так, например, известный арабист А.З. Егорин, работавший тогда в Каире, рассказывает в своих воспоминаниях о том, что непосредственно после смерти Насера он вместе с сотрудником советского посольства подготовил записку в Политбюро ЦК КПСС, в которой указывалось, что основной тенденцией постнасеровского Египта станет, видимо, укрепление сотрудничества с Западом вместо конфронтации с ним. В связи с этим они считали, что советское военной присутствие себя изжило и что «могут найтись силы, которые используют наше присутствие против нас»[187].

О том, что в Египте наблюдается сдвиг вправо, усиливаются гонения против ближайшего окружения Насера и проводится курс на ликвидацию насеровского наследия в целом, писал в своих закрытых материалах летом 1971 г. и Е.М. Примаков[188]. Он критически оценивал заключенный в мае 1971 г., беспрецедентный для советских отношений с развивающимися странами Договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и ОАР[189], считая, что «он не может быть панацеей от невыгодных, противоречащих интересам СССР сдвигов во внутреннем положении Египта и перемен в его внешнеполитической ориентации»[190]. Однако такие оценки вызывали лишь раздражение в высших кругах советской и партийной элиты.

Принятое через год в июне 1972 г. решение А. Садата отказаться от услуг советских военных в Египте было в некотором роде неожиданностью даже для советского посла В. Виноградова. Как он писал позже в своих мемуарах, это решение ослабляло Египет и в политическом, и в военном плане. Объяснить его можно было лишь тем, что у Садата были особые планы в отношении США, и прекращение советского военного присутствия являлось сигналом американцам, платой за усиление их роли в поисках урегулирования ближневосточного конфликта[191].

Еще на протяжении ряда лет сохранялась зависимость Египта от СССР в военной области и своими успехами в октябрьской войне 1973 г. египетская армия была во многом обязана советскому оружию и военной подготовке, обеспеченной советскими инструкторами. Однако свертывание военного присутствия стало, по-видимому, важной вехой, обозначившей начало заката советского влияния в ведущей арабской стране. Если с 1950-х годов Советский Союз неуклонно наращивал свои позиции на Ближнем Востоке и во многих случаях обыгрывал Соединенные Штаты в борьбе за арабский мир, то антисоветский разворот Садата открывал двери для более активного проникновения США в ближневосточные дела. При этом, как указывал Е.М. Примаков в своей записке от 28 июля 1971 г., в арабских странах наблюдалась «тенденция, причем расширяющаяся, рассматривать США в виде решающего фактора, который может сыграть свою роль в деле урегулирования ближневосточного конфликта»[192].

Это не замедлило проявиться в подходе США к проблемам ближневосточного урегулирования. Непосредственно после июньской войны 1967 г. принципиальные позиции по ближневосточному урегулированию разрабатывались коллективными усилиями в рамках СБ ООН, что привело в конечном итоге к принятию резолюции № 242 в ноябре 1967 г. В ней не содержалось определенного плана достижения мира между арабами и Израилем, но закреплялись принципы, на которых должно строиться урегулирование: освобождение Израилем территорий, оккупированных в ходе военного конфликта, и недопустимость приобретения территорий военным путем; прекращение состояния войны и признание права всех государств региона на суверенитет, территориальную целостность и политическую независимость; признавалась необходимость гарантий свободы навигации по международным водным путям и необходимость решения проблемы палестинских беженцев[193]. С приходом в Белый Дом Р. Никсона в конце 1968 г. стала развиваться тенденция выдвижения американцами единоличных, самостоятельных инициатив по урегулированию конфликта, не согласованных с другими членами международного сообщества. Это проявилось уже в трех планах американского госсекретаря У. Роджерса, последовательно выдвигавшихся в декабре 1969 г., в июне 1970 г. и в октябре 1971 г. Причем в американских инициативах прослеживался постепенный отход от принципа всеобъемлющего урегулирования, предполагавшего единовременное установление мира между Израилем и всеми его арабскими соседями при условии вывода израильских войск с захваченных в 1967 г. арабских территорий. После того, как контроль над ближневосточной дипломатией в конце 1971 г. перешел в руки Г. Киссинджера, являвшегося тогда помощником президента по национальной безопасности, Соединенные Штаты по согласованию с Израилем окончательно избрали тактику поисков сепаратных соглашений, в первую очередь с Египтом.

Для СССР это было неприемлемым подходом, значительно сокращавшим возможности его участия в этом процессе. Советское руководство всегда рассматривало ближневосточное урегулирование как одну из важнейших сфер сотрудничества с США. По утверждению посла А. Добрынина, в 1970 г. «вопросы ближневосточного урегулирования довольно активно стояли в повестке дня советско-американских отношений»[194]. По его словам, в ходе встреч с заместителем госсекретаря Дж. Сиско в марте–апреле 1970 г. удалось согласовать около десяти разных статей. Этой негласной, но результативной работе американской и советской дипломатии, однако был положен конец из-за сопротивления правительства Израиля, которое считало, что Египет использует советско-американский диалог для прикрытия своих военных планов[195]. Тем не менее, в годы разрядки вопрос о Ближнем Востоке неизменно стоял в повестке дня встреч на высшем уровне советских и американских руководителей, являлся одним из главных направлений деятельности советского посольства в Вашингтоне. Однако американская сторона выбрала тактику втягивания Советского Союза в долгие, неопределенные переговоры, в то время как реальная политика была направлена на закрепление за Соединенными Штатами единоличной посреднической роли в миротворческих усилиях на Ближнем Востоке.

Со своей стороны Москва по-прежнему видела в США основного соперника на международной арене. В записке о состоянии советско-американских отношений, представленной в Политбюро в начале 1971 г. Громыко и Андроповым[196], говорилось что «агрессивные действия США в Индокитае, поддержка израильской агрессии и другие враждебные СССР акции определяли состояние современной международной обстановки и являлись главным источником трений в советско-американских отношениях»[197]. Авторы записки среди основных задач советской политики в отношении США считали необходимым «добиваться, не афишируя этого публично, ослабления роли США в международных делах, в том числе в военно-политических союзах Запада и в стратегических районах мира (в Европе, на Ближнем Востоке, в Азии)…»[198].

Исходя из этих установок, необходимо было искать способы противостояния США, утверждать собственные пошатнувшиеся позиции на Ближнем Востоке. Одной из сфер, в которой СССР стал проявлять повышенную активность после июньской войны 1967 г., являлось ближневосточное урегулирование. В этой связи представляются необоснованными и тенденциозными часто встречающиеся в западных и израильских исследованиях обвинения в том, что «для Москвы содержание урегулирования было гораздо менее значимым, чем сам факт советского участия в мирном процессе»[199]. Советские эксперты, идеологи из ЦК КПСС, дипломаты, действительно, стремились найти такие развязки конфликтной ситуации на Ближнем Востоке, которые были бы приемлемы для арабов и обеспечивали бы безопасность и интересы Израиля.

Советский Союз в разных формах предпринимал усилия по сдерживанию арабского негативизма в отношении Израиля. После «шестидневной войны» советские руководители предупреждали Насера, что СССР будет поддерживать его усилия по возвращению утраченных территорий дипломатическими средствами, но Египет должен раз и навсегда отказаться от силового решения конфликта в Палестине[200]. Как свидетельствуют документы, высокопоставленные советские дипломаты не раз указывали, в частности, в беседах с Насером, что Советский Союз не может поддерживать «пропагандируемую в арабских странах концепцию о необходимости уничтожения Израиля как государства» и предлагали египетскому президенту отмежеваться от подобных воззрений[201]. Арабское неприятие еврейского государства, созданного на территории Палестины, рассматривалось как проявление экстремизма. А.А. Громыко, например, рассказывая в своих мемуарах о встречах с египетским министром иностранных дел М. Фавзи, писал, что «его часто заносило в сторону экстремизма, отрицания вообще права Израиля на существование»[202].

Эти же ноты по сдерживанию арабской враждебности в отношении Израиля звучали и на уровне контактов высших партийных руководителей с представителями арабских компартий. В мае 1971 г. во время переговоров делегации сирийской компартии с М. Сусловым и Б. Пономаревым[203] партийные идеологи настоятельно советовали сирийским коммунистам не включать в программу партии пункт о ликвидации Израиля, поскольку «это лозунг, неверный с тактической точки зрения и по принципиальным соображениям. Этот лозунг нельзя претворить в жизнь, и он не встретит поддержки в мире»[204]. В поисках компромиссных решений конфликта советская дипломатия призывала арабов согласиться с формулировкой «о признании Израиля как существующего государства»[205]. Конечно, это не отменяло резкого антиизраильского тона в советской пропаганде, подыгрывания арабским странам в осуждении агрессивной сущности сионизма, но при этом никогда не подвергалось сомнению право Израиля на существование.

Эта позиция, требовавшая прекращения состояния войны и уважения и признания суверенитета, территориальной целостности и политической независимости каждого государства в данном регионе, являлась неотъемлемой частью советских инициатив по урегулирования ближневосточного конфликта. В 1968 г. Советский Союз выступил с Планом поэтапного выполнения резолюции 242 Совета Безопасности ООН[206], который затем в расширенном виде был представлен в Основных положениях по урегулированию ближневосточного конфликта, внесенных на рассмотрение участников четырехсторонних консультаций по Ближнему Востоку — СССР, США, Англии и Франции — в июне 1969 г.[207]. Главным и существенным в этих планах, согласованных с арабской стороной, являлось положение о том, что выполнение всех пунктов резолюции 242 должно быть увязано с выводом израильских войск с арабских территорий, захваченных в 1967 г. Вторым важным для советской стороны принципом являлось максимальное усиление роли ООН как в контроле за выполнением принятых решений, так и в гарантиях арабо-израильских границ. Именно поэтому в советской позиции особый упор делался на посреднической миссии посла Г. Ярринга как уполномоченного СБ ООН в противовес американо-израильской концепции прямых переговоров.

Через много лет один из участников конфиденциальных советско-американских переговоров по Ближнему Востоку Е.Д. Пырлин критически отзывался о советской позиции тех времен. «Нормальная логика говорила, безусловно, в пользу прямых переговоров. Но слишком свежими и болезненными были для арабов воспоминания о недавнем военном поражении в „шестидневной войне“, слишком велика была степень „египтоцентризма“ в нашем подходе ко всем аспектам урегулирования, чтобы можно было легко поломать устоявшийся и, скажем откровенно, мешавший делу стереотип о нежелательности прямых арабо-израильских переговоров»[208]. Тогда советская сторона исходила из того, что в прямых переговорах слишком большая роль будет принадлежать американцам, которые будут навязывать арабским странам условия мира, выгодные Израилю.

Советский план был отвергнут Соединенными Штатами, которые не собирались оказывать давление на Израиль в вопросе о выводе войск до тех пор, пока арабы не продемонстрируют готовность вести с Израилем диалог об установлении мира и не признают его права на существование как национального образования. Далека от советской позиции была и официальная точка зрения израильского правительства. Г. Меир, ставшая в 1969 г. премьер-министром Израиля, была категорическим противником любого решения по Ближнему Востоку, которое будет навязано извне. В своих воспоминаниях она писала, что считала совершенно неприемлемой идею о том, что «русские, американцы, французы и британцы, сидя где-нибудь в уютном месте, разработают «подходящий» компромисс для арабов и для нас»[209]. Израильтяне настаивали на прямых переговорах с арабами, которые привели бы к заключению формальных мирных соглашений.

В поисках ответа на возраставшую роль Соединенных Штатов в ближневосточном регионе, а также в закреплении своих позиций в ближневосточном урегулировании Советскому Союзу сильно мешало отсутствие прямых контактов с Израилем. Из израильских источников известно о предпринимавшихся советскими и израильскими дипломатами попытках в конце 1960-х – начале 1970-х гг. установить такие контакты «на полях» работы органов ООН, а также между послами двух стран в Вашингтоне. Так, замминистра иностранных дел В. Семенов, встречаясь в конце 1968 г. с посланником Израиля в ООН Й. Текоа, пытался убедить его в том, что Советский Союз готов проявлять большую гибкость в отношении формулировок резолюции 242. Но реакция Текоа была жесткой: «Сначала СССР должен возобновить отношения с Израилем, до того, как Израиль будет обсуждать какие-либо советские предложения»[210].

В Вашингтоне посол Добрынин предпринимал шаги для поддержания контактов с израильскими представителями. Но поскольку израильское правительство не видело каких-либо изменений в советской позиции, его послы проявляли мало интереса к таким встречам. В то же время, когда случайные обстоятельства сталкивали представителей СССР и Израиля, они не избегали чисто человеческого общения. В феврале 1971 г., выходя из задания сената на Капитолийском холме, Добрынин и Рабин оказались рядом, ожидая прекращение дождя. Их незапланированная беседа продолжалась более 20 минут[211].

Для получения информации об Израиле советская сторона использовала любые, самые нетривиальные способы. В Израиль наезжал, например, Виктор Луи — личность одиозная, об интригующихся деталях карьеры которого до сих пор мало что известно. Официально он являлся московским корреспондентом английской газеты «Ивнинг стар», но, по-видимому, был тесно связан с КГБ и исполнял роль секретного агента во время поездок за границу. Так, например, в июне 1971 г. он оказался в Израиле. Его миссия, в интерпретации западных наблюдателей, должна была выглядеть как зондаж возможностей восстановления отношений с Израилем, что в свою очередь должно было стать средством давления на Садата, выходившего из-под контроля СССР[212].

У Советского Союза и у Израиля сохранялась заинтересованность в получении информации «из первых рук» о позиции по тем или иным вопросам. Это подталкивало стороны к установлению негласных контактов в расчете на то, что постепенно они могут передвинуться на официальный уровень и привести к возобновлению нормальных отношений. К установлению прямых советско-израильских контактов, как пишет Е.М. Примаков[213], подталкивал и новый президент Египта А. Садат, считавший, по-видимому, что это будет способствовать продвижению арабской позиции. В своей книге Евгений Максимович, будучи непосредственным участником событий, подробно описал весь процесс установления первого секретного прямого канала связи с израильским руководством[214]. Решение по этому поводу принималось на заседании Политбюро ЦК КПСС (5 августа 1971 г.), т. е. установление контактов с Израилем рассматривалось как важная внешнеполитическая акция. Повышенная секретность, которую обе стороны тщательно соблюдали в этом диалоге, кажется сегодня преувеличенной. В отечественных публикациях вплоть до выхода книги Примакова в 2006 г. о секретных контактах с Израилем в 1970-х гг. практически не упоминалось. Правда, они были довольно подробно описаны в книге известного израильского журналиста М. Зака «Сорок лет диалога с Москвой», вышедшей на иврите в Тель-Авиве в 1988 г. Однако даже и этот хорошо осведомленный автор не знал о самом первом, глубоко законспирированном посещении Примаковым Израиля в конце августа 1971 г. и его встречах с Г. Меир, А. Эбаном и М. Даяном.

Закрытый характер этих встреч объяснялся общим курсом советской ближневосточной политики. В тот период, когда Советский Союз официально выступал на стороне «жертв агрессии» — арабских стран, противостоявших «преступному израильскому агрессору», когда сохранялся в силе принцип трех «нет», закрепленный в Хартумской Декларации арабских стран (август 1967 г.)[215], любые контакты с Израилем рассматривались бы арабами как предательство со стороны СССР. Такой маневр трудно было бы объяснить и советской общественности, приученной клеймить «империалистическое по природе его внешней политики государство Израиль как орудие на службе неоколониализма»[216].

Для Израиля на том этапе «втягивание» Советского Союза в процесс урегулирования было желательной целью. Г. Меир сетовала в своих воспоминаниях, что ей так и не удалось убедить госсекретаря Роджерса в необходимости «привлечь русских к ближневосточному урегулированию», хотя она очень стремилась добиться этого[217]. Израильское руководство отдавало себе отчет в том, что достигнутый СССР уровень влияния в соседних с Израилем арабских странах можно было бы использовать в переговорах с ними. В то же время, израильтяне, видимо, тоже не стремились афишировать контакты с советскими представителями: слишком много негативных эмоций накопилось в стране и от советской антиизраильской пропаганды и от советской политики в отношении еврейского населения. А главное, Советский Союз, вооруживший арабов, пославший своих солдат воевать против молодого еврейского государства, воспринимался в Израиле как один из основных виновников затяжного конфликта. Даже в израильском руководстве были те, кто высказывался против секретных встреч с «гостем» и вообще против дипотношений с Советским Союзом[218].

До октябрьской войны 1973 г. состоялось три секретных встречи Е.М. Примакова с высшим руководством и другими представителями Израиля — в августе 1971 г. в Тель-Авиве, в октябре 1971 г. в Вене и в марте 1973 г. также в Вене. Предложения, с которыми советский представитель приезжал на эти встречи, наглядно свидетельствовали о развитии советской позиции по вопросам урегулирования конфликта, о переоценке предыдущих подходов под влиянием новых факторов в региональных отношениях, а также в связи с начинавшимся процессом разрядки в советско-американских отношениях.

Важной подвижкой в пользу Израиля стал постепенный отход Москвы от определения его границ в соответствии с резолюцией ООН от 1947 г., проявившийся сначала в ряде публикаций в ведущих советских газетах и журналах в1970 г. Уже при первой встрече с израильским руководством Примаков указывал, что претворение в жизнь резолюции 242 СБ ООН предполагает резкое расширение границ Израиля по сравнению с теми, в которых было, по решению ООН, создано это государство[219]. В начале осени 1971 г. СССР выступил с планом политического урегулирования ближневосточного кризиса. Он предполагал двухэтапный вывод израильских войск с оккупированных в 1967 г. территорий и объявление о прекращении войны и установлении мира уже после первого этапа, что также представляло собой развитие советской позиции в пользу компромиссного решения. Концепция двухэтапного ухода Израиля с арабских территорий находила в тот период поддержку и у Киссинджера, который в соперничестве с госсекретарем Роджерсом стремился перевести в «свой» канал не только ближневосточные дела, но и всю проблематику советско-американских отношений. В конце сентября 1971 г. Киссинджер специально встретился с находившимся в США на сессии Генассамблеи ООН Громыко, чтобы обсудить возможности осуществления первой стадии ближневосточного урегулирования до президентских выборов в США в ноябре 1972 г., а второй — вскоре после выборов[220]. Он же сообщил о выдвинутой советской инициативе израильскому послу в Вашингтоне И. Рабину[221]. Это усиливало интерес израильского руководства к встречам с Примаковым, проводившимся по секретному каналу.

Одной из козырных карт в ходе переговоров с Израилем советское руководство считало, как пишет Е. Примаков, предложение о мерах по обеспечению международных гарантий безопасности границ Израиля и свободы судоходства по всем морским путям этого района. Советские предложения базировались на использовании механизма ООН[222]. Однако Израиль, по опыту предыдущих десятилетий не доверявший международному сообществу в обеспечении своей безопасности и рассчитывавший сохранить послевоенный статус кво на длительную перспективу, не проявил интереса к этим предложениям. Давая инструкции своим представителям на переговорах с русскими, Меир говорила: «Главная цель встречи — хорошо объяснить ему (Примакову — Н.С.), чего мы хотим и чего мы не хотим. Втолковать ему, что мы хотим мира, но не на любых условиях»[223].

Не способствовали развитию диалога с Израилем и происходившие с конца 1960-х гг. подвижки в советской позиции в отношении палестинских арабов. Ближневосточный конфликт по-прежнему рассматривался как межгосударственный, но прежний взгляд на палестинскую проблему как проблему обеспечения прав беженцев стал постепенно трансформироваться в требование обеспечения законных прав палестинского народа. Одним из первых свидетельств этих изменений стало, пожалуй, упоминание в совместном советско-египетском коммюнике от июля 1968 г. о том, что «упрочение мира в районе Ближнего Востока должно быть основано на уважении законных прав арабских народов, в том числе арабского населения Палестины»[224]. Этот документ был составлен по итогам визита Г. Насера, который впервые и негласно привез тогда в Москву в составе египетской делегации Я. Арафата.

Палестинское движение сопротивления в это время набирало силу. ФАТХ продемонстрировал свои боевые возможности в сражении с израильской армией у деревни Караме на Восточном берегу р. Иордан (март 1968 г.)., которое впоследствии стало символом палестинской стойкости. События в Иордании в 1970 г. хоть и закончились изгнанием вооруженных отрядов палестинцев с ее территории, привлекли внимание международного сообщества к палестинской проблеме и по-новому высветили предъявлявшиеся палестинцами требования реализации их прав. Советское руководство осознавало, что палестинская проблема становится частью ближневосточного урегулирования и требует особого внимания.

В зарубежной и отечественной литературе отношение Советского Союза к Организации освобождения Палестины (ООП), к Палестинскому движению сопротивления (ПДС) часто рассматривается с позиций утилитарного прагматизма: защита палестинских интересов обеспечивала Москве «вход» в мирный процесс, предотвращая его развитие исключительно по американо-израильскому сценарию, давала важные козыри перед лицом арабского мира, для которого палестинская проблема всегда являлась серьезным цементирующим фактором. Но помимо этого в среде советских ближневосточников складывалось особое, романтизированное отношение к палестинским борцам. Воспитанным в советских традициях людям импонировала их борьба за справедливость на Ближнем Востоке. Им приписывались значительно более серьезные антиимпериалистические, т. е. антизападные настроения, чем это было в действительности. Правда, обращение ряда радикальных палестинских группировок к терроризму, экстремизм некоторых палестинских руководителей вызывали в Советском Союзе сомнения, можно ли вообще характеризовать палестинское движение как национально-освободительное. Однако наиболее авторитетные специалисты доказывали, что с ростом зрелости движения усиливается его организованность, повышается его способность и возможности играть политическую конструктивную роль в борьбе за справедливое ближневосточное урегулирование. Особые симпатии даже у политических деятелей вызывала фигура Арафата. А.А. Громыко характеризовал его как лидера, который «обладает незаурядным характером и убежден в правоте дела, за которое борется»[225]. Е.М. Примаков, хорошо знавший палестинского лидера, неоднократно с ним встречавшийся был убежден, что Абу Амар — революционный псевдоним Арафата, — «рожденный в пламени безальтернативности вооруженного сражения за «освобождение всей Палестины», постепенно, очень постепенно эволюционировал в борца-политика»[226].

Накануне своей первой секретной поездки в Тель-Авив Примаков в июне 1971 г. встречался с Арафатом и обсуждал с ним возможности создания палестинского государства. В августе, открывая в Израиле серию секретных встреч с израильтянами, он затронул эту тему задолго до того, как была сформулирована советская официальная позиция по этому вопросу. Он сказал, что палестинский народ вправе самостоятельно решать вопрос о собственной государственности[227]. Но его собеседником была Г. Меир, которая заявляла в те времена, что она вообще не знает такого народа, как палестинцы, которая называла Арафата «ряженым убийцей-рецидивистом, возглавляющим движение, единственной целью которого является уничтожение Государства Израиль»[228]. Примаков говорил это М. Даяну, который называл Арафата не иначе, как лидером террористов, а ФАТХ — террористической организацией.

У израильтян, конечно, были свои основания для подобного отношения к палестинскому сопротивлению. За три года, прошедшие после шестидневной войны, арабы совершили только с территории Иордании около шести тысяч враждебных актов против Израиля. Погиб 141 израильтянин, около 800 получили ранения[229]. Та же операция в Караме, ставшая символом палестинского героизма, была израильским ответом на террористическое нападение на школьный автобус, в результате которого двое детей погибли, а двадцать семь были ранены. Однако все эти факты тогда игнорировались советской стороной, о них не позволялось даже упоминать в открытых публикациях. В сентябре 1972 г. палестинская военизированная организация «Черный сентябрь» осуществила чудовищный по своей жестокости и бессмысленности террористический акт — захват и убийство девяти израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене. Проведенные в ответ Израилем бомбардировки территорий Ливана и Сирии были названы в Заявлении советского правительства новыми актами разбоя и насилия, в то время как события в Мюнхене квалифицировались лишь как трагический случай, шумиха вокруг которого раздувается израильской пропагандой[230]. Так в реалиях противоборства двух систем формировались искаженные установки по защите справедливости на Ближнем Востоке.

Израильское руководство в контактах с советским представителем заявляло о возможности решения палестинской проблемы только в рамках Иордании. Наверное, и слова Примакова о том, что «вопрос о государстве — за палестинцами, и навряд ли они кому-то позволят решать эту проблему за себя»[231], воспринимались ими как пустое пророчество. Однако именно проблема реализации национальных прав палестинцев с годами вышла на первый план, став центром всех усилий по урегулированию ближневосточного конфликта, и советская позиция поддержки самоопределения палестинских арабов уже на ранних этапах становления ПДС сыграла здесь свою роль.

Хотя несовпадение израильской и советской позиций по урегулированию препятствовало достижению каких-либо результатов в ходе контактов, с израильской стороны одной из важных причин поддержания этого диалога являлась обеспокоенность сохранением иммиграционного потока из СССР. Этот вопрос постоянно ставился перед советскими представителями на всех уровнях.

Порядок выхода из гражданства СССР лиц, переселяющихся из СССР в Израиль, был установлен Указом № 818 Президиума Верховного Совета СССР от 17 февраля 1967 г.[232]. Но после шестидневной войны выезд советских евреев на постоянное место жительства в Израиль по представлению Комитета госбезопасности с согласия ЦК КПСС был приостановлен. Однако число желающих выехать в Израиль постоянно увеличивалось. Случаи отказа в выездной визе получали широкий общественный резонанс на Западе. Еврейские организации, прежде всего в США, начали активизировать свою деятельность, создавая движения за свободную эмиграцию советских евреев. В конце 1960-х годов эти организации расширили свою деятельность, проводя митинги, демонстрации, семинары, выставки, кампании в прессе, информируя членов Конгресса США и налаживая связь с конгрессменами, прежде всего через члена Палаты представителей от Кливленда Ч. Вэника. В 1970 году группы из 18 городов США и Канады создали координационный орган — Союз советов по делам советских евреев[233].

Положение евреев в Советском Союзе вскоре стало объектом пристального внимания не только со стороны администрации США и других демократических стран, но и со стороны «братских» коммунистических партий стран Западной Европы, которым ЦК КПСС регулярно давал разъяснения по этому вопросу.

Израиль какое-то время настороженно относился к бурной деятельности еврейских активистов в защиту советских евреев, пытаясь путем тихой дипломатии увеличить поток эмиграции исключительно в Израиль. Но когда на Западе начала разворачиваться антисоветская кампания, депутаты Кнессета Г. Кохен и Ш. Алони в обход израильской цензуры подняли на заседании Кнессета вопрос о положении советских евреев. 10 ноября 1969 г. Г. Меир прочитала с трибуны Кнессета письмо восемнадцати семей грузинских евреев, получивших отказ в выезде. Этим она практически положила начало официальной антисоветской кампании. Депутаты Кнессета не могли не отреагировать. Была принята резолюция, призывавшая все страны уважать «бесспорное право каждого еврея жить на земле своей исторической матери-родины». Текст этого письма был распространен как официальный документ в ООН[234].

Советские партийные руководители были обеспокоены происходящим и под давлением западной общественности вынужденно искали выход из сложившегося положения. В секретном письме в ЦК КПСС Ю. Андропов и А. Громыко писали: «Сионистскими зарубежными центрами, реакционной буржуазной прессой и радио это (отказ в выезде — Н.С.) было истолковано как одно из проявлений антисемитизма со стороны советских властей в ответ на возникшие события на Ближнем Востоке. Сионистские лидеры в Израиле, США и Франции продолжают привлекать внимание мировой общественности к вопросу о якобы существующей в Советском Союзе дискриминации лиц еврейской национальности и добиваются выезда советских граждан еврейской национальности в Израиль. В целях локализации клеветнических утверждений западной пропаганды о дискриминации евреев в Советском Союзе представляется целесообразным наряду с другими мерами возобновить в текущем году выезд советских граждан на постоянное жительство в Израиль». Андропов и Громыко мотивировали свое предложение тем, что решение по этому вопросу «может получить положительную оценку в глазах мирового общественного мнения, как гуманный акт, и позволит освободиться от националистически настроенных лиц и религиозных фанатиков, оказывавших «вредное влияние» на остальное еврейство. К тому же Комитет госбезопасности сможет продолжить использование этого канала в оперативных целях»[235].

Уже в июне 1968 г. в ЦК КПСС было принято постановление «О возобновлении выезда советских граждан на постоянное жительство в Израиль». Правда, вводились ограничения, как количественные (до 1500 человек в год), так и качественные (предпочтительным контингентом были пожилые евреи без высшего и специального образования).

С начала 1970-х гг. численность еврейской эмиграции из СССР значительно возросла, превышая установленную властями квоту. В 1970 г. в Израиль на постоянное место жительства выехало 992 человека, а в 1971 г. эта цифра составила уже более 13,7 тысяч человек[236], в 1972 г. — около 30 тыс.[237] и примерно столько же в 1973 г.[238]. Поток эмигрантов за эти годы более чем в три раза превышал число выехавших в предыдущие годы.

Москва должна была постоянно оправдываться перед своими арабскими друзьями по поводу ее содействия увеличению населения «сионистского образования». В начале 1972 г. по распоряжению ЦК КПСС советским послам в арабских странах было разослано специальное письмо с разъяснением советской политики в отношении выезда «лиц еврейской национальности из Советского Союза», которое следовало довести до сведения арабских руководителей. В нем, в частности, говорилось: «…нами введены ограничения на выезд в Израиль для некоторых категорий лиц: недавно получивших высшее образование, имеющих определенную военную подготовку, причастных по роду своей работы к секретным сведениям. Контингент выезжающих — это главным образом лица пожилого возраста или лица, снятые с военного учета по состоянию здоровья». Авторы письма указывали, что такая эмиграция не носит массового характера и не может усилить военный потенциал Израиля[239]. Правда, составитель сборника документов о еврейской эмиграции Б. Морозов утверждает, что далеко не все эти ограничения соблюдались, но для опровержения «клеветнических домыслов врагов советско-арабской дружбы» нужны были веские аргументы.

Несмотря на увеличение числа уезжающих из СССР евреев, на Западе расширялись выступления в защиту прав советских евреев. В феврале 1971 г. в Брюсселе состоялась Всемирная еврейская конференция, посвященная исключительно проблемам советских евреев. В ней участвовало полторы тысячи делегатов, представлявших практически все еврейские общины западного мира из тридцати восьми стран. В работе Конференции приняли участие Д. Бен-Гурион, М. Бегин, писатели и интеллектуалы С. Беллоу, А. Шлёнский, Э. Визель, член Верховного Суда США А. Голдберг, другие известные политические и общественные деятели. Конференция приняла Брюссельскую программу, в которой были определены цели и направления деятельности, методы ведения борьбы за свободу советских евреев. Был создан орган, призванный координировать борьбу еврейских организаций и общин во всем мире. Конференция закрылась обращением со словами, которые стали впоследствии лозунгом всего движения “Let my people go!” — «Отпусти народ мой!»[240].

В Израиле эту борьбу возглавлял Общественный совет в защиту евреев СССР. Были и небольшие крайне экстремистские организации, как например «Маоз», которая видела в СССР врага номер один еврейского народа и требовала от правительства еще более решительного осуждения политики СССР.

Антисоветская деятельность сионистских кругов вызывала большое беспокойство у советских руководителей. Так, в письме из советского посольства в Вашингтоне от 22 ноября 1971 г., озаглавленном «О новых моментах и тактике агентуры международного сионизма», говорилось: антисоветская деятельность сионистов становится одним из серьезных факторов, мешающих развитию советско-американских отношений; сионисты становятся главным «штурмовым отрядом» антисоветизма в западном мире. Они стараются возглавить и объединить наиболее антисоветские группы и течения в странах Запада — «от интеллектуалов-советологов до недобитого фашистского отребья». Среди рекомендаций посольства по борьбе с этим явлением содержалось предложение давать чаще разрешения на выезд, особенно по разъединенным семьям[241].

Новую волну протестов на Западе вызвал принятый в 1972 г. указ, согласно которому эмигранты, имеющие высшее образование, были обязаны оплатить затраты государства на их обучение в вузах[242]. Данная мера была призвана предотвратить «утечку мозгов» — эмиграцию интеллектуальной элиты, но, прежде всего, сократить число отъезжающих евреев.

Советское руководство вынуждено было корректировать подобные ограничительные меры в связи с развивавшимся с начала 1970-х годов процессом разрядки между СССР и США. Показательна та «головомойка», которую устроил своим соратникам Л.И. Брежнев на заседании Политбюро 20 марта 1973 г. в связи с тем, что не было выполнено его указание о приостановке взимания «образовательного» налога с лиц, выезжающих за границу. В это время готовился визит Брежнева в США, состоявшийся в июне 1973 г. Но в то же время конгрессмен Джексон уже внес поправку, запрещавшую предоставление статуса наиболее благоприятствуемой нации странам, в которых ограничения на эмиграцию нарушали права человека. Генеральный секретарь возмущался: «То ли мы будем зарабатывать деньги на этом деле (эмиграции евреев — Т.Н.), то ли проводить намеченную политику в отношении США… Джексон уже опередил. Вот я и думаю: что тогда стоит наша работа, что стоят наши усилия, если так оборачивается дело. Ничего!»[243].

Поправку, продвигавшуюся в сенате произраильским лобби, пытался тормозить и Киссинджер, понимавший, какой ущерб она наносит всей конструкции разрядки, одним из главных архитекторов которой он себя ощущал. Его усилия в этом направлении вылились в прямой торг с сенаторами-оппонентами по поводу приемлемого количества евреев-эмигрантов из СССР. Он утверждал, что ему удалось «сбить чрезмерный запрос» Джексона со 100 тыс. человек до 45 тыс. и что Громыко якобы не высказывал возражений против такой цифры[244]. Правда, глава американской дипломатии скрыл от конгрессменов, что получил от своего советского коллеги письмо, в котором советская сторона отвергла эту попытку вмешательства во внутренние дела государства. Вот так сильные мира сего вершили судьбы людские!

Вскоре денежный сбор за образование был отменён, но его сменили дополнительные ограничения, практически означавшие запрет на эмиграцию даже для воссоединения семей. Несмотря на участие СССР в Международном пакте о гражданских и политических правах, который обязывает государства обеспечивать своим гражданам свободу передвижения и свободу выбора места жительства, были сохранены жесткие ограничения, делавшие эмиграцию из страны крайне затруднительной. Желающим эмигрировать власти чинили много препятствий: устраивали судилища, увольняли с работы, исключали из вузов, забирали в армию, устраивали тотальную слежку, заставляли ждать разрешения месяцами и годами, отказывали в разрешении на выезд под предлогом осведомленности о государственных секретах, сажали в тюрьмы.

По-видимому, в высших партийных, государственных инстанциях были те, кто пытался разобраться в причинах роста эмиграционных настроений среди евреев. Об этом свидетельствует, например, история консультанта Отдела пропаганды ЦК КПСС Л.А. Оникова. В сентябре 1974 г. он написал записку, объяснявшую желание многих евреев эмигрировать такими политическими ошибками, как случаи их дискриминации при приеме на работу, грубая антисионисткая пропаганда в ряде публикаций, которая могла быть истолкована как антисемитизм. Хотя Оников предлагал всего лишь расширить культурную автономию советских евреев за счет изучения языка идиш, увеличения количества публикаций на нем, открытия еврейского театра, его инициатива вызвала сильное раздражение Секретариата ЦК, и он чуть было не поплатился за нее своей должностью, отделавшись выговором[245].

Вероятно, были среди партийных и государственных функционеров и те, кто понимал бесперспективность, вредность проводившейся эмиграционной политики. Например, Добрынин в своих мемуарах называет ее «неумной и недальновидной политикой»[246]. Но вряд ли он высказывал эту точку зрения, будучи советским послом в Вашингтоне. Тогда господствовало мнение тех, кто считал этот вопрос чисто внутренним делом СССР и, отвергая «происки международных сионистов», налагал табу на какие-либо обсуждения выезда с израильтянами.