Антиизраильский крен в советской ближневосточной политике приобрел ярко выраженный характер во второй половине 1960-х гг. Немаловажную роль в негативном восприятии Израиля советским руководством играла широкая антисоветская кампания на Западе, особенно в США в защиту советских евреев, вызванная советскими запретительными мерами на выезд евреев. Как отмечал в своих мемуарах советский дипломат А. Добрынин, возглавлявший советское посольство в Вашингтоне с 1962 г. по 1986 г., следствием этой деятельности было «ответное ожесточение в правящих кругах СССР» и решимость «не уступать сионистам». Он указывал, что именно с середины 1960-х гг. в СССР стали активно проявляться антисионистские настроения[110]. Они отражались не только в пропагандистской литературе, подготовка которой курировалась непосредственно ЦК КПСС, но и оказывали влияние на выработку ближневосточного курса. В советско-сирийском коммюнике в апреле 1966 г., например, указывалось на решимость сторон бороться против сионизма, «используемого империалистическими силами для усиления напряженности на Ближнем и Среднем Востоке»[111].

В советском политологическом нарративе за Израилем закрепилась роль агента империалистической политики. В условиях «холодной войны», когда Ближний Восток все более превращался в поле борьбы двух сверхдержав, делавших ставку на подконтрольные им в той или иной степени режимы, Израиль с начала 1960-х гг. занял важное место в американской ближневосточной стратегии. Президент Дж. Кеннеди подчеркивал, что на Ближнем Востоке Соединенные Штаты имеют особые отношения с Израилем, которые можно сравнить «только с отношениями с Великобританией по широкому кругу мировых вопросов»[112]. В 1963 г. Израиль впервые получил крупную партию американских вооружений — противовоздушные системы «Хок». За этой сделкой последовали большие поставки других вооружений, осуществлявшиеся через Западную Германию, чтобы предотвратить ущерб американским интересам в арабских странах.

С одной стороны, американская военная помощь Израилю была ответом на массированное вооружение арабских стран, осуществлявшееся СССР — с 1956 г. по середину 1960-х гг. Советский Союз предоставил арабам военной помощи на сумму в 2 млрд. дол., 43% которой приходилось на Египет[113]. С другой стороны, укрепление связей с Израилем диктовалось задачами американской региональной политики. Президент Л. Джонсон, принимая в июне 1964 г. Л. Эшкола, который был первым израильским премьер-министром, официально посетившим Белый дом, говорил: «Соединенные Штаты твердо поддерживают Израиль во всех вопросах, которые связаны с его жизненно важными интересами безопасности, точно так же, как мы оказываем поддержку Юго-Восточной Азии»[114]. Эта параллель была не случайна, т. к. ведшаяся американцами война во Вьетнаме, в которой за спиной северовьетнамских прокоммунистических сил стоял Советский Союз, также являлась отражением глобального противоборства двух систем. Израиль, таким образом, становился для американцев одним из опорных пунктов в большой региональной игре по противодействию распространению коммунизма.

Отожествление сионизма и израильского внешнеполитического курса с задачами и целями империализма стало основополагающим элементом в советских оценках ситуации на Ближнем Востоке. С середины 1966 г. в советской прессе усилилась антиизраильская пропагандистская кампания. Израиль называли одним из трех империалистических фронтов на Ближнем Востоке, к которым также относили Исламский пакт, определявшийся как объединение монархических и реакционных режимов, и внутреннюю реакцию в Сирии и Египте[115]. Советский представитель в ООН Н.Т. Федоренко громил Израиль в 1966 г. за то, что его «действия являются очевидным отражением усиления империалистической политики западных держав и их реакционных пособников на Ближнем Востоке»[116]. В заявлении советского правительства от 9 ноября 1966 г., переданном через посла Израиля в СССР К. Каца, указывалось: «Советское правительство уже неоднократно обращало внимание израильского правительства на опасность обострения положения на Ближнем Востоке, к которому приводит политика империалистических держав, которые уже давно стремятся использовать Израиль в своих планах борьбы против независимых арабских государств»[117].

Череда обострений советско-израильских отношений в 1966 г. была обусловлена обеспокоенностью Москвы положением своего нового союзника в лице левобаасистского режима Нур ад-Дина Атаси в Сирии, установившегося после переворота в феврале 1966 г. К власти в этой важной в стратегическом отношении стране пришли силы, которые не упускали возможности заявить советским покровителям о своей приверженности идеям марксизма и научного социализма[118] и продемонстрировать свою убежденность в том, что «социалистическое переустройство является наилучшим путем для преодоления этапа отсталости, освобождения трудящихся, осуществления полного расцвета производительных сил и раскрытия творческой энергии народных масс»[119]. По аналогии с дружественной политикой в Египте Советский Союз взял на себя обязательства по оказанию содействия сирийцам в строительстве плотины и гидроэлектростанции на р.Евфрат. В Сирию потекла советская помощь, которая только в 1966 г. составила 428 млн. дол[120].

В Москве явно рассчитывали, что идеологически близкий, «прогрессивный» режим в Сирии станет опорой советского продвижения в ближневосточном регионе. Этот, как пишет А. Васильев, романтический взгляд на сирийских баасистов затмевал собою особенности борьбы за власть в арабском мире, где за социалистической фразеологией часто скрывались личные амбиции и корыстные интересы новых борцов за народное счастье[121].

Для укрепления довольно зыбких позиций левобаасистского режима внутри страны, да и на арабской арене были пущены в ход известные средства — установка на сплочение народа перед лицом внешней угрозы, исходившей от империализма и его главного регионального орудия — Израиля. Министр иностранных дел Сирии в беседах с советским послом подчеркивал, что «Сирия даст самый решительный отпор агрессии со стороны Израиля, рассматривая ее как американскую агрессию»[122], что партия БААС руководствуется «теорией народно-освободительной войны против Израиля, предусматривающей широкую организацию трудящихся масс и их подготовку к ведению такой войны в будущем вместе со всем арабским народом»[123]. В рамках этой стратегии Дамаск усилил поддержку палестинских партизанских группировок, которые действовали с территории Сирии, а также засылались в Иорданию и Ливан для проведения антиизраильских акций. В течение 1966 г. Израиль зарегистрировал девяносто три пограничных инцидента — минирование территории, обстрелы, саботаж[124]. Были жертвы и среди мирного населения. Обострению отношений способствовало и неурегулированность сирийско-израильского конфликта по использованию вод р. Иордан.

На протяжении всего 1966 г. напряженность в сирийско-израильских отношениях нарастала. В Израиле резко усилились позиции тех сил, прежде всего генералитета, которые предлагали использовать приграничные инциденты для нанесения удара по Сирии. И. Рабин, занимавший должность начальника Генерального штаба, в своих высказываниях не раз возлагал ответственность за антиизраильские акты агрессии не только на их непосредственных исполнителей, но и на сирийский режим, поддерживающий терроризм[125]. Израильские военные настоятельно предлагали политическому руководству начать большую войну против Сирии. На одном из совещаний в январе 1967 г., посвященном положению в приграничных зонах, начальник оперативного отдела Генштаба полковник Р.Зеэви говорил, например: «В демилитаризованных зонах существует проблема контроля, отвода ресурсов реки Иордан, и, наиболее серьезная из всех, проблема террористических атак против Израиля. Война с Сирией решила бы все эти три проблемы»[126]. Только сдержанная позиция премьер-министра Л. Эшкола, опасавшегося, что Израилю придется воевать против широкого фронта объединившихся арабских стран, противостояла воинственному настрою армейского командования.

Таким образом, не был лишен оснований советский взгляд на то, что носителями агрессивных настроений в Израиле, требовавшими применения силы в отношении арабов, были военные круги, именовавшиеся в выступлениях советских руководителей и в советской прессе реакционными, экстремистскими силами. На дипломатическом уровне, по-видимому, предпринимались попытки играть на противоречиях между умеренным крылом израильского руководства и радикальной армейской верхушкой. А.А. Громыко в беседе со своим израильским коллегой А. Эбаном, состоявшейся 30 сентября 1966 г. в Нью Йорке в период сессии Генассамблеи ООН, впервые за много лет признал, что Советский Союз не исключает возможности параллельных дружественных отношений и с Израилем, и с арабскими странами. Он также вспомнил и о той роли, которую Советский Союз сыграл в создании Государства Израиль, что многие годы было запретной для советской дипломатии темой[127]. Эти мелкие дипломатические поправки, видимо, были рассчитаны на то, чтобы доказать израильскому руководству перспективность отношений с СССР и заставить задуматься о последствиях избранного проамериканского курса.

Израильско-сирийский конфликт рассматривался в советской официальной позиции исключительно в контексте наступления империализма на считавшийся прогрессивным сирийский режим. Как указывалось в ноте израильскому правительству от 9 ноября 1966 г., обострение напряженности на сирийско-израильской границе «совпадает с усилившейся активностью внешних империалистических сил, которые пытаются вмешиваться во внутренние дела сирийского государства, организуют заговоры против него, не стесняясь открыто заявлять о том, что их не устраивает нынешний режим в Сирии и что их интересам соответствовал бы приход к власти в этой стране кругов, связанных с западными нефтяными монополями и известными империалистическими державами»[128]. Советская печать еще в более резкой форме увязывала израильскую политику с происками империализма против молодых независимых арабских государств. В Израиле это воспринималось как оскорбление. Возмущенный Л. Эшкол, например, говорил: «Израиль — освободитель, освободивший свой народ от длившегося поколениями изгнанничества и гетоизации; Израиль — жертва погромов во всем мире, который теперь, спустя тысячелетия возвращается на свою родину; Израиль, который первый избавился от иностранной державы, когда понял, что эта держава не может реализовать его надежд — и мы движимы империализмом?»[129].

Однако в советских обвинениях была и некоторая доля правды. Израильский автор Т. Сегев, основываясь на архивных материалах, повествует о том, что британский посол в Израиле М. Хэдоу, имевший связи в различных кругах израильского общества, активно призывал израильтян в этот период нанести удар по Сирии. Расчет строился на том, что война приведет к падению радикального сирийского режима, который не устраивал британские нефтяные монополии[130].

Конечно, в условиях «холодной войны» в арабо-израильском конфликте, как и в других региональных конфликтах, стороны неизбежно ощущали на себе давление внешних держав, пытавшихся манипулировать ими в своих интересах. Западноевропейские страны и США, с одной стороны, и СССР, с другой выстраивали свою региональную политику в соответствии с правилами «игры с нулевой суммой», когда выигрыш одной стороны неизбежно влечет за собой проигрыш другой. В этой игре без сомнения были задействованы и спецслужбы с обеих сторон. Однако повторяющееся во многих советских дипломатических документах этого периода утверждение о том, что инциденты на территории Израиля «специально организованы известными спецслужбами с целью провокаций», представляются преувеличением и намеренным искажением действительности. Документы свидетельствуют, что советское руководство было осведомлено о реальном положении дел. Так, в беседе с советским послом в Иордании в мае 1966 г. король Хусейн обвинял сирийское правительство в поощрении деятельности подрывной организации «Фатх», которая базируется в Сирии и направляет свои отряды в Израиль через Иорданию и Ливан[131]. Однако в раз заданную парадигму империалистического заговора против Сирии эти факты не укладывались.

В первые десятилетия существования Израиля угроза со стороны арабских стран была вполне реальной и намеренно подогревавшейся правящими режимами. Документальные свидетельства говорят о том, что враждебность израильтян в отношении Сирии была связана, прежде всего, с поощрением и прямой поддержкой сирийским руководством провокационной, террористической деятельности против Израиля. При обсуждении вопроса о Сирии цель свержения режима или завоевания новых территорий напрямую не ставилась даже наиболее агрессивно настроенными израильскими генералами. Хотя, конечно, эти стратегические выигрыши соответствовали интересам еврейского государства. Но все же главным для него было покарать подстрекателей террористов и продемонстрировать израильскую военную мощь, т. к., по словам командующего Центральным округом У.Наркиса, «арабскую ментальность отличает то, что, получив удар, они отступают и успокаиваются на некоторое время»[132].

В опровержение советских заявлений о прямой связи израильских военных планов с империалистической политикой можно привести и трагический эпизод с вторжением израильской армии на Западный берег р. Иордан 13 ноября 1966 г. для проведения карательной операции в арабской деревне Самуа. Эта территория являлась тогда частью Иордании. Израильская операция, планировавшаяся как быстрый «хирургический» удар по базе арабских боевиков, превратилась в полномасштабное сражение с жертвам среди мирного населения и разрушениями гражданских построек. В Иордании последовали массовые выступления против Хашемитской монархии — одного из самых надежных американских союзников на Ближнем Востоке. Действия Израиля вызвали не только его единодушное осуждение в Совете Безопасности ООН, но и возмущенную реакцию в американской администрации. Высокопоставленные американские чиновники отчитывали А. Эбана за то, что Израиль подрывает «всю американскую доктрину баланса сил, которая зиждется на сохранении статус кво в Иордании и ее изоляции от влияния Египта, Сирии или палестинцев»[133]. Однако посол Чувахин сообщал в Москву, что Израиль согласовал свои действия с западными союзниками, и одной из целей его операции была помощь режиму в Аммане в борьбе с левыми силами[134]. По-видимому, это один из тех случаев, когда советский посол вынужден выдавать желаемое за действительное, не решаясь нарушать сложившиеся установки и мифы.

* * *

В израильских и западных исторических работах немало места уделяется вопросу о том, что политика Советского Союза сыграла роль катализатора в военной вспышке в 1967 г. Из года в год в первые июньские дни, в годовщину «шестидневной войны» израильская пресса непременно напоминает читателям, что в первой половине мая 1967 г. Советский Союз передал Египту ложную информацию о сосредоточении сил израильской армии для нанесения удара по Сирии, а затем убедил египтян предпринять ряд провокационных действий. Якобы именно вследствие этих советских предупреждений президент Насер направил свои армейские подразделения на Синай[135], что и положило начало майскому кризису, переросшему затем в полномасштабную войну. На Советский Союз, таким образом, возлагается прямая ответственность за провоцирование арабов против Израиля.

Действительно, в мемуарной литературе и во всех исследованиях, посвященных войне 1967 г., довольно подробно описан факт передачи Москвой секретной информации египтянам о концентрации израильских войск на границе с Сирией и готовящемся нападении Израиля. Е.М. Примаков, один из наиболее осведомленных в этой области отечественных авторов, подтверждает, что «резидентура советской внешней разведки обладала фактическим материалом о подготовке израильских сил к атаке»[136]. Есть ссылки на советские источники, подтверждающие факт передачи таких сведений, и в работе М. Орена[137]. Однако мы не располагаем ни документом, который раскрывал бы содержание этой информации, ни какими-либо официальными разъяснениями целей, с которыми она была передана. Это породило множество интерпретаций советского шага вплоть до того, что источником дезинформации были сами израильтяне, стремившиеся к войне в целях территориального расширения[138].

Наиболее утвердившаяся в западной и израильской историографии версия состоит в том, что поскольку сведения о сосредоточении войск на границе с Сирией опровергались не только Израилем, но и представителями ООН и даже египтянами, то советская информация считается намеренно сфабрикованной фальшивкой, имевшей целью подтолкнуть Насера к войне. Ее связь с действиями египетского руководства по эскалации напряженности на Синае, казалось бы, подтверждается хронологией событий. М. Даян в своих мемуарах указывает, что «12 мая 1967 г. офицер разведки из советского посольства передал египтянам разведданные, подтверждающие сирийский доклад о концентрации войск Израиля на сирийской границе»[139]. А. Садат в своей автобиографической книге писал, что 13 мая перед вылетом из Москвы по завершении его визита в СССР провожавшие его заместитель министра иностранных дел В. Семенов и председатель Верховного Совета СССР В. Подгорный сообщили ему о том, что «десять израильских бригад сосредоточены на сирийской границе»[140]. 14 мая египетским руководством было принято решение о вводе войск на Синай. 16 мая Насер обратился к командованию сил ООН на Синае с требованием об их эвакуации.

Очевидно, сведения, переданные Садату, сыграли свою роль как сигнал Насеру о советской поддержке его решительных действий, однако вряд ли можно придавать советской информации гипертрофированное значение как единственному фактору, способствовавшему раздуванию войны. На протяжении 1966–1967 гг. предупреждения о концентрации израильских войск на границе с Сирией неоднократно фигурировали в советских дипломатических документах и официальных заявлениях. Так, в заявлении советского правительства от 25 мая 1966 г. говорилось, что «эта концентрация приобретает опасный характер в связи с тем, что она осуществляется одновременно с ведущейся в Израиле враждебной кампанией против Сирии»[141].

У египтян были и свои источники подобной информации. Так, например, советский посол Д. Пожидаев сообщал 16 мая из Каира, что, по словам военного министра Ш. Бадрана, «египтяне узнали от сирийской стороны, что Израиль сконцентрировал на границах с Сирией 12 бригад»[142]. Сирийцы были заинтересованы в эскалации египетской угрозы Израилю для отвлечения внимания израильтян от происходившего на сирийском участке.

Официальный Израиль категорически отрицал распространявшуюся информацию о концентрации своих военных сил на границе с Сирией. Израильтяне, включая представителей израильской компартии, настоятельно предлагали советскому послу Чувахину самому проехать вдоль израильско-сирийской границы и проверить ситуацию там. Однако в советском посольстве эти предложения отклонялись самым решительным образом.

Какова бы ни была роль внешних сил, но самое главное заключалось в том, что и в Египте, и в Израиле нагнеталась атмосфера, делавшая военное столкновение неизбежным. Складывавшаяся в арабском мире ситуация заставляла Насера искать новые средства для утверждения своих позиций в качестве его лидера, проявлять большую податливость в ответ на требования радикальных сил действовать более решительно против Израиля. В Израиле усилившаяся деятельность федаинов на приграничных с арабскими странами территориях, а также безудержная антиизраильская пропаганда и в Сирии, и в Египте вызывали ответную воинственную реакцию, граничившую с истерией. Маленькая нация — численность населения Израиля составляла тогда около 2,5 млн. человек, — со свежими воспоминаниями о массовом уничтожении евреев в Европе в годы Второй мировой войны оказалась лицом к лицу с враждебным, не скрывавшим своей ненависти многомиллионным арабским миром, за спиной которого маячил могущественный Советский Союз. Даже такой сдержанный политик, как Л. Эшкол, заявлял, что у Израиля нет другого выхода, как принять соответствующие меры против банды саботажников и их подстрекателей и что он сам выберет время, место и средства для того, чтобы противостоять агрессору[143]. В Сирии такие заявления расценивались как подготовка заговора «империалистическими и сионистскими агрессорами». И арабы, и израильтяне двигались к столкновению семимильными шагами. Один из ведущих египетских журналистов М. Хейкал писал в центральной газете «Аль-Ахрам»: «В свете непреодолимых психологических факторов нужды безопасности, самого выживания заставляют с неизбежностью принять вызов войны»[144].

Была ли Москва заинтересована в том, чтобы столкнуть арабов и израильтян? Хотело ли советское руководство войны на Ближнем Востоке? На этот счет существуют разные точки зрения. Е.М. Примаков утверждает, например, что все советское руководство было категорически против войны[145]. Однако многие западные и израильские авторы полагают, что среди советских руководителей присутствовало два подхода. Политики и дипломаты придерживались умеренной линии. Председатель Совета министров А. Косыгин, ведший переговоры с высокопоставленными египтянами в мае 1967 г., подчеркивал, что лучше сесть за стол переговоров, чем ввязываться в боевые действия. В то же время военные, и прежде всего министр обороны А. Гречко, как считают израильские авторы, своими высказываниями о высокой боевой готовности египетской армии и неосторожными намеками о готовности СССР прийти на помощь Египту в любой ситуации косвенно подталкивали Насера и его окружение к военному нападению на Израиль[146].

В советском руководстве, по-видимому, не было единства и относительно степени вовлеченности советских вооруженных сил в военные действия на стороне арабов. Например, израильская исследовательница Г. Голан, принадлежавшая к весьма информированному клану советологов, выдвигала версию о том, что смещение Н. Егорычева с поста первого секретаря МК КПСС и В. Семичастного с должности председателя КГБ, а также вывод А. Шелепина из Секретариата ЦК в мае–июле 1967 г., были связаны с тем, что они настаивали на более активном вмешательстве Советского Союза на стороне арабов в военные действия на Ближнем Востоке[147]. Один из участников событий в 1967 г., офицер советского флота А.В. Розин в своих воспоминаниях говорит о том, что среди сторонников Гречко, занимавшего антиизраильскую позицию, были руководитель КГБ Ю. Андропов и первый секретарь МК КПСС Н. Егорычев. В то же время, Косыгин категорически возражал против прямого вмешательства в этот конфликт. «Он упорно утверждал, что мы не имеем никакого права вмешиваться и ни в коем случае не должны этого делать»[148].

Отсутствие доступа к документам высших партийных и правительственных инстанций тех лет не позволяет вывести эту тему из сферы догадок и предположений, проследить на более достоверном материале процесс принятия политических решений. Вероятно, у высших советских руководителей и были разногласия относительно степени вмешательства в ближневосточный конфликт. Реальные действия и опубликованные документы МИД СССР говорят лишь об одном: советская политика носила крайне односторонний, антиизраильский характер. Создается впечатление, что советское руководство было загипнотизировано собственной миссией по спасению арабских народов от притязаний «империалистов и их приспешников». Даже когда Насер потребовал вывода международных сил ООН с Синайского полуострова и выдвинул туда египетские войска, а затем объявил о блокаде Тиранского пролива, советская дипломатия полностью поддержала логику арабской стороны, утверждая оборонительный характер этих действий и справедливость реализации суверенных прав арабов на эти территории, хотя с точки зрения международного права этот вопрос оставался спорным. По-видимому, сказывалась и недооценка Израиля в готовности отстаивать свои интересы военными средствами, непонимание значимости для молодого государства южного морского пути, закрытие которого было достаточным поводом для начала военных действий.

В то же время в Москве вряд ли хотели полномасштабной войны на Ближнем Востоке. Советский Союз не давал никаких заверений, что выступит на стороне арабов, хотя и египтяне и сирийцы пытались добиться этого. К прямому военному вмешательству на стороне Израиля не были готовы и американцы. Две сверхдержавы явно не желали доводить дело до непосредственного столкновения на Ближнем Востоке.

Свидетельства о советских шагах, направленных на сдерживание арабской стороны, содержатся в работах и отечественных, и зарубежных авторов. Израильский публицист и историк Т. Сегев в своем объемном труде «1967: Израиль, война и год, которые изменили Ближний Восток» со ссылками на израильский документальный материал говорит о том, что Советский Союз, «заинтересованный в предотвращении эскалации» военной угрозы, оказывал давление на сирийцев с тем, чтобы сдерживать антиизраильскую активность[149].

Некоторые зарубежные авторы утверждают, что рассылка писем А. Косыгина президенту Л. Джонсону, премьер-министру Г. Вильсону, президенту Франции Ш. де Голлю и премьер-министру Л. Эшколу 27 числа, в самый разгар майского кризиса была связана с полученной Москвой секретной информацией от американцев о подготовке египтянами в ближайшие часы наступления на израильские позиции. Источником информации были израильские агентурные сведения, и в Советском Союзе опасались, что Израиль ответит превентивным ударом по Египту. В советских письмах содержались заявления о недопустимости войны, граничившие с угрозами прямого вмешательства на стороне жертв агрессии в случае нападения Израиля. В ту же ночь, когда советский посол явился со срочным визитом к Л. Эшколу в Тель-Авиве для передачи ему этого письма, в Каире состоялась беседа посла Пожидаева с Насером, в ходе которой ему также было передано письмо Косыгина, предупреждавшее о тяжелых последствиях в случае нанесения Египтом первого удара[150].

В хорошо документированном и наиболее исчерпывающем исследовании М. Орена о «шестидневной войне» эпизод о готовившемся египетском наступлении в ночь на 27 мая под кодовым названием «Заря» подтверждается рядом арабских и западных источников. О воинственном настрое египетского руководства свидетельствовала и речь Насера, произнесенная накануне, 26 мая перед арабскими профсоюзными деятелями. В ней он подчеркивал готовность египетских вооруженных сил одержать победу над Израилем и уничтожить его[151]. Отечественные авторы, однако, настаивают на том, что версия о подготовке Насером превентивного удара по Израилю не более чем миф[152].

В советском руководстве были разумные голоса, предлагавшие в конце мая – начале июня организовать в Москве встречу Г. Насера с Л. Эшколом. На это было получено согласие и Египта, и Израиля, но сирийцы выступили категорически против, похоронив эту затею. По воспоминаниям посла Д. Чувахина, который не только не был сослан в Сибирь по возвращении из Израиля, как утверждается в книге М. Орена[153], но имел длительную беседу с А. Громыко, советский министр иностранных дел высказал сожаления по поводу принятого тогда решения. «Развитие последующих событий показало, что нам не следовало бы прислушиваться к мнению сирийцев», — сказал он[154].

Страх утратить расположение арабов, дать повод сомневаться в пресловутой солидарности с «прогрессивными, антиимпериалистическими силами в арабском мире» был серьезным двигателем советской ближневосточной политики тех лет. В указаниях советскому представителю в ООН Н. Федоренко министр иностранных дел настаивал: «Вам необходимо установить тесный контакт с делегациями ОАР и Сирии и согласовывать с ними все свои действия. Если представители ОАР и Сирии будут по-прежнему возражать против рассмотрения вопроса о положении на Ближнем Востоке в Совете Безопасности, Вам следует поддержать их, используя мотивы, которые будут ими выдвинуты… В случае, если представители ОАР и Сирии выскажут пожелания, чтобы Советский Союз применил вето против проектов резолюций, Вам следует это сделать, чтобы не допустить решения, осуждающего арабские государства»[155]. Идеологическая зацикленность, возобладавшая над прагматическим интересом, превращала великую державу в исполнителя чужих задач, в защитника чуждых интересов. Любые высказывания советских дипломатов о необходимости сотрудничества с Израилем в деле урегулирования конфликта воспринимались арабами как предательство, любые упоминания Израиля как полноправного действующего лица на ближневосточной арене вызывали протесты с арабской стороны.

Причины разрыва дипломатических отношений с Израилем в официальной советской ноте, переданной 10 июня 1967 г. израильскому послу в Москве К. Кацу первым заместителем министра иностранных дел В.В. Кузнецовым в присутствии заведующего ОБВ МИД СССР А.Д. Щиборина, были сформулированы следующим образом: «. Правительство Советского Союза заявляет, что ввиду продолжения агрессии Израиля против арабских государств и грубого нарушения им решений Совета Безопасности правительство Союза ССР приняло решение о разрыве дипломатических отношений Советского Союза с Израилем»[156]. Однако за официальной формулировкой стояли разноплановые соображения политического порядка.

Важную роль сыграл фактор сохранения престижа и дружественных отношений с арабскими странами. Арабы были разочарованы слишком слабой, как они считали, поддержкой Советского Союза и стран Варшавского договора в ходе войны, явным нежеланием союзников «по борьбе с империализмом» напрямую ввязываться в военные действия. Советник посольства СССР в Багдаде М.П. Попов вспоминал, например, что в июне 1967 г., когда стало известно о решительной победе Израиля над арабскими войсками, «почти все иракские газеты вышли с антисоветскими статьями: почему Советская Армия не пришла на Ближний Восток, чтобы разгромить Израиль, почему Советский Союз остался в стороне от войны.» Были намерения организовать нападение на советское посольство, пресеченные лишь обращением советского посла к президенту Арефу[157]. И «арабская улица», и самые высокопоставленные чиновники были возмущены тем, что Советский Союз якобы бросил арабов. Такой сильный антиизраильский шаг, как разрыв дипломатических отношений, должен был восстановить доверие арабов, продемонстрировать непримиримое отношение к действиям Израиля.

Жестко «наказать» Израиль требовалось и, исходя из внутриполитических соображений. В связи с войной на Ближнем Востоке по всей стране, как это было принято в советское время, были организованы огромные митинги, осуждавшие «израильскую агрессию» и поддерживавшие «народы Арабского Востока». Отдел организационно-партийной работы ЦК КПСС отчитывался: в Алтайском крае общее число участников митинга превысило 520 тыс., во Владимирской области — 200 тыс., в Кемеровской области — 420 тыс. В то же время, трудящиеся задавали партийным пропагандистам вопросы, которые требовали разъяснений: «Чем объясняется быстрое поражение армии ОАР и других арабских государств? Высказывали ли арабские страны просьбы к Советскому Союзу ввести на их территории наши войска для оказания помощи против израильской агрессии? Действительно ли наша техника слабее той, которую дали Израилю американцы?»[158]. Разрыв дипломатических отношений с Израилем демонстрировал советскому народу, на чьей мы стороне, кого мы решительно поддерживаем, а кого безоговорочно осуждаем.

Израильский дипломат Й. Говрин предполагал, что одной из причин решения о разрыве отношений являлось стремление советского руководства ликвидировать присутствие Израиля в советской столице и лишить его возможности через дипломатические каналы вести пропагандистскую работу среди советских евреев[159].

Свою роль в решении прекратить дипломатические отношения с Израилем сыграли и внутренние противоречия в советском руководстве. Отечественные авторы подтверждают, что А. Громыко предложил пойти на эту жесткую меру для того, чтобы успокоить «ястребов», рассматривавших сокрушительное поражение египтян и сирийцев как удар по советскому политическому и военному престижу и требовавших реванша. А. Васильев, в частности, приводит слова советского дипломата: «Предложение о разрыве было выдвинуто в последний момент на Политбюро Громыко, чтобы не ввязываться в крупную военную авантюру, на которой настаивали наши «ястребы»… Громыко опасался, что мы столкнемся с США, и это будет повторение ракетного кризиса 1962 г.»[160]. М. Орен предполагает, что в Политбюро противостояли друг другу две группировки: «технократы», поддерживавшие А. Косыгина, и «силовики», близкие к Л. Брежневу[161]. Спустя почти полстолетия мы так и не можем с достоверностью сказать, в каких спорах сформировалось решение о разрыве дипломатических отношений с Израилем. Отечественные архивы стойко хранят свои секреты.

Израильская исследовательница Г. Голан утверждает, что инициатором разрыва отношений с Израилем был президент Югославии И. Тито, поддерживавший тесные связи с Насером со времен создания Движения неприсоединения. В ночь на 8 июня, как пишет Голан, югославское предложение было разослано всем членам Варшавского договора, которые, за исключением Румынии, поддержали его на встрече глав государств 9 июня[162].

По-видимому, целый комплекс соображений заставил СССР пойти на этот шаг, но, как утверждал посол Д. Чувахин, он был предпринят без консультаций с посольством. В своих воспоминаниях, датированных 1994 г., он писал, что это произошло потому, что «ни оперативный отдел МИД СССР, ни руководство министерства не осмелились вовремя предупредить правительство о том, что разрыв отношений с Израилем из-за начатой войны с арабскими странами не в наших государственных интересах»[163].

Некоторые израильские источники также подтверждают, что Д.С. Чувахин не был сторонником разрыва отношений. Израильский журналист Йоси Галили, в 1967 г. входивший в ЦК КПИ, был в дружеских отношениях с советским послом. Он рассказывает, что в те напряженные дни, предшествовавшие шестидневной войне, «Москва не хотела прислушиваться и принимать к сведению сообщения Д.С. Чувахина о положении в Израиле и в регионе»[164]. Спустя годы израильский историк-журналист Том Сегев из интервью с бывшим советским послом сделал вывод, что сам Дмитрий Степанович продолжал верить, что можно было предотвратить войну. По словам Д.С. Чувахина, Москва была причастна к ряду ошибок, которые позволили, «израильской военной верхушке втянуть Израиль в войну»[165].

В дальнейшем, уже после прихода к власти Горбачева, ошибочность этого решения признавали многие высокопоставленные советские дипломаты. В частности, об этом говорил советский посол во Франции Ю. Воронцов на секретной встрече с израильским послом О. Софером в Париже в июле 1985 г.[166].

Объявив о прекращении дипломатических отношений с Израилем, советское руководство вряд ли предполагало, что этот разрыв продлится так долго. Однако со временем сделать шаг навстречу Израилю становилось все сложнее. Посол А.Ф. Добрынин приводит в своих мемуарах интересный и малоизвестный факт: в конце 1970-х годов Брежнев предлагал на одном из заседаний Политбюро предпринять ряд мер к постепенному восстановлению отношений с Израилем. Это должно было способствовать улучшению отношений с США. Но против любого изменения курса в отношении Израиля выступили Суслов и Громыко[167].

Был ли оправдан такой крайний шаг, как разрыв дипломатических отношений с Израилем? Действительно, на протяжении двух десятилетий Советский Союз стремился закрепить за собой сильные позиции в ближневосточном регионе, его роль как важнейшего игрока уже была признана не только арабскими странами, но, как свидетельствуют документы, и Израилем. Разорвав отношения с еврейским государством, Москва лишила себя возможности почти на четверть века быть активным, полноценным, открытым участником урегулирования одной из самых острых проблем региона — арабоизраильского конфликта. Отсутствие у СССР дипломатических отношений с Израилем способствовало монополизации процесса урегулирования американцами.

Эффективность этого шага как способа выражения солидарности с арабским миром оказалась не столь уже велика. Как пишет Р.Д. Дауров, «куда большее значение в арабских странах Ближнего Востока придавали увеличению военной помощи со стороны Советского Союза»[168]. Односторонняя ориентация на арабов в конечном итоге не принесла СССР ни крупных геополитических выигрышей, ни экономических дивидендов. «Египетская карта» была проиграна с переориентацией режима А. Садата на США после смерти Г. Насера. Военные вливания в сирийский и иракский режимы обернулись огромными их долгами, большая часть которых была списана после распада СССР. Не оправдали себя и надежды на продвижение арабских стран по пути «социалистической ориентации». Теории революционных преобразований, выводящих освободившиеся от колониальной зависимости страны на «некапиталистический путь развития», разрабатывавшиеся в Советском Союзе по указаниям идеологов из ЦК КПСС, оказались лишенными реальной почвы. «Арабский социализм» выродился в конечном итоге в ряд диктаторских, авторитарных режимов, связь которых с Советским Союзом определялась, главным образом, их антизападным, антиамериканским и антиизраильским настроем.

В Израиле советское решение о разрыве дипломатических отношений было воспринято как финальный акт недружелюбной и предвзятой политики СССР. Бывший в 1967 г. министром иностранных дел А. Эбан признавался позже, что «тогда он ожидал, что СССР поступит по крайней мере так, как он поступил во время Синайской кампании, т. е. отзовет своего посла в Москву, а формальные рамки отношений сохранятся»[169]. Решение о разрыве отношений еще больше увеличил недоверие, подозрительность и враждебность к советской политике на Ближнем Востоке. Израильский дипломат А. Даган в своей книге «Москва и Иерусалим», написанной непосредственно по следам военных событий 1967 г., делал заключение, что два десятилетия Советский Союз эксплуатировал арабо-израильский конфликт, считая его полезным для себя, и не пытался использовать свое влияние для поисков его конструктивного решения[170]. На многие годы вперед в сознании израильтян утвердилось представление о том, что именно Москва способствовала сохранению напряженности на самом высоком уровне, поддерживая враждебность к Израилю своих протеже в Каире и Дамаске.

Особенно болезненно было воспринято в Израиле обвинение в том, что израильские войска на оккупированных территориях действуют так же, как гитлеровские захватчики на территориях стран, ставших жертвами агрессии в годы второй мировой войны[171]. Оно содержалось в ноте МИД СССР посольству Финляндии[172] от 13 июня 1967 г., т. е. уже после разрыва дипломатических отношений и, вероятно, являлось результатом преднамеренного следования информации, исходившей из арабских пропагандистских источников. Советские исторические параллели, явно искажавшие реальное положение дел, были неуместны и оскорбительны для народа, тяжело пострадавшего от рук фашистских палачей. Тем более что факты негуманного, жестокого поведения израильских военных в отношении арабского населения вскрывались и в самом Израиле. Примером может служить изданный вскоре после «шестидневной войны» сборник «Говорят солдаты»[173], в который вошли беседы с участниками боевых действий. Авторы книги ставили под сомнение справедливость общенационального восторга по поводу израильских военных побед, рассказывая, какую цену обесчеловечивания и ожесточения пришлось заплатить за них тем, кто их добывал.

Разрыв дипломатических отношений еще более заострил враждебность тех сил внутри Израиля и среди евреев в западных странах, чей антисоветский настрой определялся эмиграционными ограничениями в отношении евреев в СССР. Возможно, сохранение дипломатических связей между двумя странами позволило бы притупить остроту этой проблемы, которая в 1970-е – 1980-е гг. стала одним из тормозов и в развитии советско-американских отношений.