Сразу же после войны советское правительство во исполнение решений Пленума ЦК интенсифицировало контакты с арабскими странами зоны конфликта. 21 июня в Каир прибыл с официальным визитом член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный. Насер колебался, придать ли визиту конфиденциальный или официальный характер, что, без сомнений, было связано с атмосферой недружелюбия, сложившейся в арабских странах в отношении СССР. В непростых переговорах с высшим руководством ОАР, проходивших в течение нескольких дней, сразу выявилось несовпадение позиций сторон по ряду важных вопросов. Восстановление и реорганизация египетских вооруженных сил — главный вопрос на переговорах, как стало понятно, не был для Насера задачей исключительно укрепления обороноспособности страны. Любое политическое решение для него означало капитуляцию. Он упорно настаивал в этот период на своей формуле «что отобрано силой, должно быть возвращено силой». Тем более что такая позиция пользовалась поддержкой арабской улицы. Сопровождавший Подгорного высокопоставленный офицер КГБ, арабист В. Кирпиченко, обратил внимание, что со зданий в Каире не были убраны хвастливые плакаты, в переводе на русский звучавшие так: «Абдель Насер, наш любимый, завтра будем в Тель-Авиве!»^{706}. Советское руководство сделало вывод, что арабы «не верят в возможность политического урегулирования конфликта и ориентируются на военное решение своих споров с Израилем»^{707}.

Для Насера было настолько важно заручиться советской поддержкой в военных вопросах, что он прозондировал советскую реакцию на его возможный отказ от политики неприсоединения и переход к открытому военно-политическому союзу с СССР и другими социалистическими странами. На переговорах в Каире ему дипломатично дали понять, что это приведет к расколу в арабском мире и негативно скажется на отношениях с неприсоединившими-ся государствами. Советское руководство вполне справедливо полагало, что таким образом Насер рассчитывал побудить СССР вступить в войну на стороне арабов в случае возобновления военных действий с Израилем. Брежнев с раздражением комментировал этот эпизод в выступлении на совещании социалистических стран: «Почему Советский Союз начал бы ради арабов военные действия против Израиля?.. что это за положение — воевать за другую страну, армия которой небоеспособна», — вопрошал советский Генсек^{708}. Через несколько дней в беседе с советским послом Насер сам отказался от этой идеи, признав, что отказ от политики неприсоединения может отрицательно сказаться не только на положении ОАР в «третьем мире» и среди арабских стран, но и вызвать проблемы внутри страны^{709}.

Очень важной новой чертой в советских взаимоотношениях с арабскими странами в послевоенный период, проявившейся уже в ходе визита Подгорного, стало усилившееся давление на арабских руководителей в вопросе о признании еврейского государства. Насеру в доверительной беседе было указано, что «Советский Союз не может поддерживать концепцию уничтожения Израиля, противоречащую марксистско-ленинской идеологии», что эта концепция не найдет поддержки и у других друзей арабских народов^{710}. В дальнейшем, убеждая арабов пойти на признание Израиля в той или иной форме, советские руководители даже прибегали к аналогиям из истории советского государства, напоминая о Брестском мире как временном компромиссе, на который необходимо было пойти в определенных обстоятельствах^{711}. В беседах с Бумедьеном и Арефом, находившимися в Москве в середине июля, Косыгин говорил, что формулировка о прекращении состояния войны с Израилем совсем не так важна, что необходимо проявить гибкость и отказаться от догматического подхода, думать, прежде всего, о сплочении арабских прогрессивных режимов и консолидации их военных сил^{712}.

Взяв на себя роль активного участника процесса послевоенного урегулирования, советское руководство понимало, что без смягчения арабской позиции невозможно будет преодолеть сложившийся статус-кво, отвечавший интересам Израиля, и добиться вывода израильских войск с арабских территорий. Однако у арабских противников Израиля был совсем иной настрой. Насер уклонился от советского предложения отмежеваться от концепции уничтожения Израиля как государства, заявив, что это не соответствует настроениям арабов, которые ныне пребывают в «истерическом состоянии» по отношению к Израилю^{713}. Правда, после советско-египетских переговоров в каирской печати была опубликована статья об ошибочности лозунга уничтожения Израиля. Но в целом египетский лидер, как и его более радикально настроенные союзники в Алжире, Ираке, Сирии, отвергал любые формулировки, которые даже косвенно могли бы означать признание еврейского государства, что в дальнейшем стало серьезным препятствием для выработки в ООН взаимоприемлемой формулы урегулирования.

С позиций сегодняшнего дня, вероятно, советских руководителей можно упрекнуть в том, что они не прибегали к серьезным мерам давления на арабских союзников, не обусловили, например, военную помощь требованием политических уступок. Тем более что израильское правительство в первые недели после войны проявляло готовность пойти на переговоры, вывести войска с Синая и с Голан на условиях достижения мирных договоренностей с арабскими соседями. Может быть, была бы советская политика более гибкой и смелой в применении тех действительно мощных рычагов давления на Насера, которыми располагал СССР в тот период, можно было бы избежать и долгих лет «войны на истощение», и огромных материальных затрат на военное оснащение арабских союзников, и потери человеческих жизней, в том числе советских солдат и офицеров, и еще одной кровопролитной арабо-израильской войны в 1973 г. Но возможно ли это было в той обстановке, которая сложилась после Шестидневной войны?

В Москве вполне разделяли точку зрения арабов на войну как израильскую агрессию, спровоцированную и поддержанную империалистическими державами в целях ликвидации так называемых прогрессивных режимов, то есть, прежде всего, правительств Египта и Сирии, ориентировавшихся на Москву. Израиль в этой парадигме являлся оккупантом чужих территорий, захваченных военным путем. К позиции арабов, на протяжении двух десятилетий считавших создание Израиля незаконным и намеревавшихся продолжать войну против него до окончательной победы, относились со снисходительным пониманием. Брежнев говорил: «Мы никогда эту позицию не разделяли», — но тут же добавлял, — «было бы неправильно не считаться с тем, что для арабов это трудный вопрос»^{714}. Захват Израилем чужих территорий добавил к этому сочувственному отношению, как представляется, и чисто психологический момент — память об оккупации советских территорий немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой отечественной войны. Невозможно было угрожать арабам сокращением военной помощи, когда их армии оказались в катастрофическом состоянии, а враг находился буквально в нескольких переходах от Каира и Дамаска. Брежнев, по утверждению Хейкала, говорил алжирскому и сирийскому лидерам на встрече в Москве, что он потерял сон из-за постоянно поступающих сообщений о том, что израильтяне готовятся перейти Суэцкий канал и в любой момент могут совершить бросок на Каир^{715}. О шаткости позиций режима Насера предупреждал Е.М. Примаков. Будучи корреспондентом газеты «Правда» в Каире, он писал, что «…само присутствие израильских войск на берегах Суэцкого канала, в полутора часах езды от Каира, очевидно, работает против режима»^{716}. Угроза потери своих важнейших союзников на Ближнем Востоке исключала какие-либо формы давления на них, которые еще больше ослабляли бы их позиции.

Одновременно советские руководители постоянно подчеркивали, что помощь в техническом и организационном укреплении арабских вооруженных сил оказывают не для того, чтобы сделать Ближний Восток очагом новой войны. «Наша главная линия в ближневосточном кризисе была и есть всесторонняя помощь прогрессивным арабским государствам, содействие их укреплению, предотвращение новых ударов империализма по прогрессивным режимам», — указывал Брежнев в одном из своих послевоенных выступлений^{717}. Трудно сказать, действительно ли в Москве полагались на свои возможности в сдерживании арабской воинственности в отношении Израиля. Но, как показали дальнейшие события, именно советская военная помощь обеспечила арабским противникам Израиля те ресурсы, которые позволили вести и длительную «войну на истощение», и начать новое наступление в октябре 1973 г.

По решению Политбюро военная помощь Египту и Сирии начали оказывать еще во время боевых действий, как об этом было сказано выше. К середине июля потери этих стран в вооружении, прежде всего по самолетам и танкам, были почти полностью восстановлены. ОАР и Сирия получили около 48 тыс. т военного оборудования, которое было доставлено по воздушному мосту самолетами, совершившими 544 рейса, и пятнадцатью грузовыми судами^{718}. Жители Каира, как говорил Насер, могли наблюдать, как каждые десять минут в каирском аэропорту приземлялся советский самолет. В арабские страны направлялись десятки технических специалистов для сборки прибывавшего военного оборудования.

Советское руководство не хотело передавать арабским армиям новейшие образцы наступательных вооружений или замещать советскими частями небоеспособные арабские силы. Насеру отказали в получении дальних истребителей-бомбардировщиков. Тогда разгневанный президент предложил полностью передать под контроль советских военных всю систему противовоздушной обороны Египта. Подгорному пришлось разъяснять возмущенному египетскому лидеру, какую неблагоприятную реакцию это может вызвать на международном уровне и внутри страны^{719}. В эти первые послевоенные месяцы при малейшем обострении обстановки в зоне Суэцкого канала Насер требовал направить в Египет советские истребители с экипажами. Но в Москве относились к этим требованиям весьма сдержанно^{720}. Во время визита Подгорного в Дамаск в начале июля сирийцам также было отказано в просьбе прислать советских летчиков-добровольцев.

Принципиальная позиция советского политического и военного руководства сводилась к оказанию максимальной помощи в организации срочной подготовки собственного летного и технического персонала для обслуживания ВВС ОАР и Сирии, а также в обучении других военных специалистов владению современным оружием. Помимо этого, советские военачальники предложил руководству арабских стран широкую программу помощи в реорганизации армейского командования. Этим вопросам придавалось такое большое значение, что 16 июня в Египет прибыла группа военных экспертов во главе с маршалом М.В. Захаровым, который в то время занимал должность начальника советского Генштаба. В составе правительственной делегации, направленной в начале июля в Сирию, также был высокопоставленный советский военный руководитель, заместитель министра обороны, генерал армии С.Л. Соколов.

Захаров пробыл в Египте с перерывами несколько месяцев и развил там бурную деятельность. Боевой советский военачальник, имевший за плечами огромный опыт оперативного командования в Великой отечественной войне, был к тому времени уже очень немолодым человеком. Тем не менее в сорокоградусную жару он лично инспектировал боевые позиции и даже показывал египетским солдатам с лопатой в руках, как должны выглядеть полнопрофильные окопы. Если кто-то из египетских офицеров поднимал вопрос о дополнительном оружии, он в довольно грубом тоне обрывал его и кричал: «Зачем вам еще больше оружия? Чтобы снова отдать его Израилю? Вам нужно учиться и тренироваться. А уж потом поговорим об оружии»^{721}. Штаб Захарова в Каире работал круглосуточно и, видимо, предложил немало рекомендаций для египетской стороны. Уезжая, маршал сказал в аэропорту: «Египет в беде не оставим»^{722}.

Действительно, в вооруженных силах арабских стран возник институт советских советников, который был воспринят многими египетскими офицерами без энтузиазма. Он стал функционировать только благодаря позиции Насера, требовавшего отбросить соображения престижа и ложной гордости и начать учиться у русских. Советники прикреплялись к командирам частей вплоть до уровня бригад. При министре обороны Египта главным военным советником был назначен генерал армии П.Н. Лащенко, также занимавший командные должности в советских войсках в годы войны с фашистской Германией. К концу 1967 г., по разным сведениям, в армии ОАР насчитывалось от полутора до двух с половиной тысяч советских советников[93]^{723}. Переодетые в египетскую военную форму, они направлялись в части на линию фронта. Вместе с военными в Египет присылали «на практику» студентов из советских вузов, где изучался арабский язык. Часть из них работала переводчиками в войсковых штабах, а часть направляли в прифронтовую зону Суэцкого канала. Сведения о потерях среди советских военных и переводчиков в этот период до сих пор остаются засекреченными. Забытая война, как стали называть уже в постсоветский период участие советских военных в обороне Египта, велась в формате совершенно секретной операции.

Для Советского Союза важным следствием войны 1967 г. было наконец частичное решение вопроса о базах для военно-морских сил в Средиземном море в портах дружественных арабских стран — Египта и Сирии. Это было тем более необходимо, поскольку сразу же по завершении военных действий по решению Министерства обороны в Средиземном море была развернута 5-я эскадра ВМФ — специальное оперативное соединение с постоянным командованием и переменным корабельным составом из кораблей Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Задачи эскадры не были напрямую связаны с конфликтными ситуациями на Ближнем Востоке. Ее корабли должны были исполнять главным образом разведывательные функции и отслеживать передвижение подводного флота и авианосцев США и стран НАТО. В Александрии для временного базирования кораблей и подводных лодок эскадры была выделена часть причала судоремонтного завода для производства ремонтных работ. Здесь же постоянно находилась плавказарма, где размещались экипажи ремонтируемых судов, а также команда материально-технического обеспечения, решавшая организационные вопросы захода кораблей эскадры в порты и территориальные воды Египта, закупки продовольствия и доставки его на корабли в море. На египетском аэродроме Кайро-Уэст с конца 1967 г. по июль 1972 г. базировалась эскадрилья советской военно-морской авиации^{724}.

Война заставила Насера пойти на расширение советского военно-морского присутствия, которое, как он считал, будет уравновешивать и сдерживать американский флот, особенно в случае нового военного столкновения. Но как только Подгорный во время своего визита высказал пожелание, чтобы над советскими объектами был поднят советский флаг, Насер, как писал Хейкал, вышел из себя. «Но это же империализм», — заявил он. «Это будет означать, что мы предоставляем вам базу»^{725}. Психология борца с колониализмом, положившего столько сил для ликвидации иностранных баз на египетской территории, не позволяла пойти на такие уступки даже своим соратникам по антиимпериалистическому фронту.

Несмотря на волну антисоветских настроений, которую всколыхнуло арабское поражение в войне, со временем выявлялась очевидная истина: без советской военной помощи и политической поддержки у Египта не было ни сил, ни экономических возможностей противостоять Израилю. «Если бы не Советский Союз, мы бы оказались безоружными перед врагом и были бы вынуждены принять его условия», — говорил египетский президент по прошествии года после войны^{726}. Насер настойчиво убеждал советских представителей, что Египет движется в том же направлении, что и социалистические страны, что под его руководством страна вряд ли найдет пути урегулирования своих отношений с США. Тем более что именно в Соединенных Штатах он видел главного организатора агрессии и пособника Израиля в военных действиях против арабских стран. Конечно, такая позиция находила понимание и одобрение у советского руководства.

Однако в египетских верхах не было единства относительно просоветского курса Насера. Положение президента внутри страны оставалось неустойчивым. Помимо раскрытого в августе заговора Абдель Хакима Амера, целью которого было свержение египетского лидера, за его спиной люди из его окружения в неофициальных беседах с американцами выражали убежденность, что «Насер исчерпал себя как революционный лидер, что он больше не нужен и, в конце концов, ему будет найдена замена»^{727}. Об этих настроениях было известно и в Москве. Советский посол предупреждал Насера, что из разных источников доходят сведения о готовящемся в ОАР перевороте^{728}.

Шаткое положение режима усугублялось тяжелым экономическим положением в стране: война истощала ресурсы страны, закрытие Суэцкого канала лишало государство важного источника доходов. Рассчитывать на Советский Союз в плане преодоление экономических трудностей в Египте не приходилось. Советские представители сразу дали понять, что можно ожидать лишь ограниченной помощи продовольствием. Необходимо было изыскивать иные источники для выживания. Неудивительно, что уже в июле 1967 г. правительственные чиновники начали зондировать почву относительно восстановления дипломатических отношений с США через секцию американских интересов в испанском посольстве в Каире[94]. В сентябре Хасан Сабри аль-Кули, который в американских документах назван личным представителем Президента ОАР, уже вел переговоры в Нью-Йорке об улучшении отношений между двумя странами. Неизвестно, имел ли он действительно какие-то полномочия от Насера, но он весьма убедительно заявлял, что «Насер понимает, что только США в силу их “контроля” над Израилем могут установить прочный мир на Ближнем Востоке (а не Подгорный, и не Косыгин), что только у США есть научный и технологический потенциал для того, чтобы помочь Ближнему Востоку стать счастливым и процветающим регионом». По его словам, Насер действительно считал США самой могущественной страной на земле^{729}. Поскольку кроме документа из американского архива нет подтверждений этих контактов из других источников, нельзя с уверенностью сказать, насколько это действительно отражало позицию самого президента. Но не исключено, что ему действительно приходилось маневрировать в расчете на восстановление американских программ экономической помощи, а также для того, чтобы не обострять отношений с прозападными кругами внутри страны.