Эффективность развернутой Советским Союзом политикодипломатической деятельности по предотвращению войны на Ближнем Востоке оказалась невысокой. Логика развития конфликта и расстановка сил в кризисной ситуации не оставляли места для СССР как влиятельного участника урегулирования. Даже, казалось бы, выигранная у Запада партия в борьбе против «интернационализации канала» в конечном итоге сыграла на руку западным союзникам. Под предлогом того, что советское вето по резолюции в СБ завело ситуацию в переговорах в тупик, ими было принято окончательное решение в пользу военного варианта.
Франция и Израиль еще летом 1956 г. вступили на путь секретного сотрудничества против общего арабского врага[33]. В то время как в конце сентября – октябре 1956 г. в ООН шло обсуждение Суэцкого вопроса, а израильские представители убеждали советских дипломатов, что Израилю безразлично, кому будет принадлежать Суэцкий канал{182}, Франция и Израиль разрабатывали планы совместных военных действий против Египта.
Израильское руководство взяло курс на войну, к которой подталкивали постоянные вылазки арабских инфильтрантов. Многие в Израиле были убеждены в неизбежности «второго раунда» — нового нападения арабов, и это усиливало воинственные настроения в офицерском корпусе и в израильском обществе в целом. В переговорах с французскими представителями летом–осенью 1956 г., проводившихся в строгой секретности, было выработано соглашение о совместной военной операции против Египта, целью которой было свержение Насера и разгром египетской армии.
После длительных колебаний, вызванных главным образом опасениями окончательно испортить отношения с арабами, к этому плану присоединилось и британское правительство во главе с Э. Иденом. Насер не только подрывал колониальные устои на Ближнем Востоке, но и, как полагали на Западе, особенно после «чехословацкой сделки», постепенно переориентировался на коммунистический блок. Не последнюю роль играли и психологические факторы. К египетскому лидеру европейские политики испытывали большую неприязнь{183}. Напротив, с некоторыми израильтянами французских социалистов связывал опыт совместной борьбы в рядах французского сопротивления в годы Второй мировой войны. Участников секретных переговоров объединяла общая цель — нанести удар по насеровскому режиму, которому они приписывали возрождение нацистской политики уничтожения евреев{184}. 24 октября представители Израиля, Франции и Великобритании подписали в Севре (близ Парижа) совершенно секретный протокол, фактически являвшийся тайным сговором трех правительств о крупномасштабном военном нападении на Египет с целью захвата зоны Суэцкого канала. Его содержание могло настолько скомпрометировать участников в глазах мировой общественности, что британский премьер-министр Иден потребовал уничтожить все письменные копии этого документа. Только Бен-Гурион успел увезти свой экземпляр в Израиль.
Абсолютная секретность всех договоренностей о готовящейся войне сопровождалась дезинформационными маневрами Израиля с целью сосредоточить внимание мировой общественности на иордано-израильской границе, где действительно складывалась напряженная ситуация. Некоторая предвзятость информации, поступавшей от советских дипломатов и разведслужб, была обусловлена сильным влиянием арабских источников. В Египте были уверены, что Израиль готовит атаку на Иорданию. Начальник канцелярии египетского президента А. Сабри в беседе с советским послом уже 29 октября, за несколько часов до израильского вторжения утверждал, что мобилизация в Израиле связана с положением в Иордании и что Израиль не готов к серьезной войне{185}.
Когда 29 октября израильская армия начала наступление на территории Египта, Главное разведывательное управление Генерального штаба СССР со ссылкой на каирские газеты докладывало, что «Англия якобы готова оказать помощь Египту в изгнании израильских войск и находится в готовности нанести удар в течение 24 часов по Израилю или другому агрессору на Среднем Востоке»{186}. Однако смысл происходящего на Ближнем Востоке стал очевиден после того, как 30 октября Англия и Франция в ультимативной форме потребовали от Египта и Израиля прекратить военные действия. В случае невыполнения этого требования Египет должен был согласиться на ввод британских и французских войск в Порт-Саид, Исмаилию и Суэц, города в зоне Суэцкого канала. Один из соратников Идена весьма цинично разъяснял смысл ультиматума: «Евреи примут его. Египтяне откажутся, и тогда у нас будет предлог, чтобы атаковать Египет, свергнуть Насера и уплыть, оставив дружественные правительства в Каире и Тель-Авиве»{187}.
В этот же день советский представитель в Совете Безопасности ООН охарактеризовал действия правительств Англии и Франции как «попытку использовать создавшееся в результате агрессии Израиля положение в Египте для вооруженного захвата Суэцкого канала»{188}. Из заявления советского правительства от 31 октября 1956 г. следовало, что экстремистские круги Израиля встали на преступный путь, опасный для его собственного будущего, а вооруженная интервенция Англии и Франции против Египта является грубым нарушением его законных суверенных прав и противоречит обязательствам, принятым на себя государствами — членами ООН. Советское правительство предупреждало агрессоров, что на них ложится ответственность за опасные последствия нарушения ими мира и безопасности{189}.
В Москве имелось, правда несколько искаженное, представление о роли США в разворачивавшихся на Ближнем Востоке военных событиях. Видимо под влиянием египетской информации, посольство сообщало, что американцы, считая войну неизбежной, дают Израилю зеленый свет{190}. Министр иностранных дел Шепилов был убежден, что «англичане и французы не решились бы на такой шаг, не заручившись в той или иной форме согласием Америки»{191}. В то же время советские дипломаты вполне трезво полагали, что стратегическая задача США заключается в вытеснении с Ближнего Востока «других, чтобы занять место самим».
Оценивая позицию высшего американского руководства, современные зарубежные исследователи приходят к заключению, что, скорее всего, к 27 октября президент Эйзенхауэр и госсекретарь Даллес были информированы спецслужбами об очень высокой вероятности англо-французского сговора с Израилем в целях вторжения в Египет{192}. Однако Даллес всегда отрицал это, исходя, видимо, из того, что в большей мере в интересах США было создать впечатление о полной неожиданности для американского руководства нападения на Египет. Братья Даллесы[34] не считали предосудительными намерения Великобритании, Франции и Израиля покончить с режимом Насера. Разногласия касались только методов и способов подрывной деятельности в целях устранения египетского лидера. В то же время, как говорил сам Дж.Ф. Даллес, Великобритания и Франция «совершали самоубийство», начиная войну на Ближнем Востоке. С точки зрения американцев, это открывало дорогу для усиления позиций США. Архивные материалы не дают окончательного ответа о степени осведомленности Вашингтона в этом вопросе, поскольку А. Даллес, например, уничтожил большую часть своих документов{193}, но очевидно, что ослабление и окончательное устранение старых колониальных держав с ближневосточной арены отвечало интересам США.
Категорическим противником войны выступил президент Эйзенхауэр. Он неоднократно подчеркивал, что пока он является президентом США, страна не будет участвовать ни в какой агрессии{194}. В своей речи по радио 31 октября он прямо назвал действия Англии и Франции нападением на Египет и заявил, что американское правительство отвергает использование силы как способ решения международных споров{195}. Именно Эйзенхауэр играл решающую роль в выработке американской позиции в отношении войны. В момент, когда 6 ноября в США должны были состояться президентские выборы, Эйзенхауэру важно было сохранить имидж миротворца, выступающего против любых военных действий. Необходимо было также подтвердить антивоенную позицию как козырь в конкурентной борьбе с СССР за мировое общественное мнение.
Формальное совпадение позиций США и Советского Союза в осуждении агрессии против Египта не означало, однако, возникновения предпосылок для американо-советского сотрудничества в решении ближневосточного кризиса. Одновременно с англо-французским колониальным пароксизмом на Ближнем Востоке происходило жесткое подавление Советским Союзом антикоммунистических волнений в восточноевропейских странах. События в Польше[35], имевшие относительно мирный исход, и особенно кровавый разгром советскими войсками восстания в Венгрии[36] вызвали категорический протест со стороны американской администрации. В письме советскому премьеру Булганину 4 ноября, в день начала операции «Вихрь» по подавлению венгерского мятежа, президент Эйзенхауэр требовал во имя гуманности и мира немедленного вывода советских вооруженных сил с территории Венгрии и обеспечения для венгерского народа возможности осуществления своих прав и фундаментальных свобод в соответствии с Уставом ООН{196}. Венгерские события стали для западных союзников удобным предлогом, чтобы отвлечь внимание общественности от собственной авантюры в Египте и сплотить свои ряды перед лицом советской угрозы. Министр иностранных дел Франции К. Пино призывал ООН и «некоторые правительства» (конечно, в первую очередь американцев. — Т.Н.) не тратить драгоценное время на спасение египетского диктатора, а сосредоточить внимание на Венгрии{197}.
Хрущев в своих мемуарах утверждал, что в это время западные дипломаты в частных беседах с советскими представителями предлагали заключить негласное соглашение о том, что СССР будет решать свои проблемы в Восточной Европе любыми средствами, которые сочтет нужными, а взамен не будет вмешиваться в происходящее в Египте{198}. Это утверждение не лишено правдоподобия. Западные союзники, выступив с моралистическими заявлениями в поддержку храбрости и жертвенности венгерского народа, борющегося за свою свободу и независимость, на деле придерживались политики невмешательства в венгерские события[37]. Британцы и французы были заняты в другом регионе, а для американцев помощь венграм означала бы по логике вещей необходимость оказания помощи Египту. А это абсолютно противоречило концепции атлантической солидарности.
На протяжении многих лет авторы историографических работ по Суэцкому кризису задаются вопросом, был ли жесткий советский ответ на венгерскую революцию спровоцирован англо-франко-израильским нападением на Египет и, наоборот, были ли увязаны сроки израильского вторжения на египетскую территорию со временем участия СССР в событиях в Венгрии. Хрущев утверждал в мемуарах, что «империалисты попытались воспользоваться теми трудностями, которые у нас возникли в Польше и Венгрии для того, чтобы направить свои войска в Египет для восстановления там колониального господства»{199}. Вероятно, не последнюю роль в таком видении событий сыграла информация, поступавшая от египетской разведслужбы, согласно которой американцы и англичане считали, что «после венгерских событий наступил удобный момент для активного, в том числе и вооруженного, вмешательства западных держав на Ближнем Востоке»{200}.
Однако не следует забывать, что англо-французский план «Мушкетер» — операция вторжения в Египет — готовился не один месяц и его сроки переносились на протяжении сентября-октября 1956 г. не один раз. С. Ллойд, бывший тогда британским министром иностранных дел, писал в своих мемуарах, что к середине октября стало ясно, что откладывать военную операцию больше нельзя: в сосредоточенных в Средиземном море военных частях возникали технические проблемы с оборудованием и снаряжением, падал моральный дух армии. К тому же на Ближнем Востоке усиливались позиции Египта, создавшего с Сирией единое военное командование, к которому присоединилась Иордания{201}. Во время англо-франко-израильских секретных переговоров в Севре 22–24 октября, то есть фактически одновременно с первым этапом советского военного вмешательства в Будапеште (в ночь с 23 на 24 октября), их участники никак не увязывали дату военной операции в Египте с советскими действиями в Восточной Европе. Дата вторжения в Египет — 29 октября — появилась после заседания английского кабинета 25 октября, в ходе которого министров больше волновал вопрос о реакции Соединенных Штатов, чем занятость советских войск в Восточной Европе. Что касается Израиля, то соглашение в Севре с установленной датой 29 октября дало зеленый свет для начала мобилизации и военных действий{202}.
В то же время 29–30 октября напряженность в венгерской столице несколько снизилась, происходил частичный отвод советских войск из Будапешта. В советском руководстве были разногласия по поводу способов решения венгерской проблемы, и только 31 октября по настоянию Хрущева Президиум ЦК КПСС[38] принял решение об операции «Вихрь» — вводе советского контингента войск на территорию Венгрии и вооруженном подавлении восстания. События на Ближнем Востоке сыграли определенную роль в этом решении, поскольку Н.С. Хрущев считал нападение на Египет первой фазой западной агрессии, за которой последует вторая — Венгрия{203}. Конечно, главная цель состояла в том, чтобы не допустить победы «контрреволюции и внедрения НАТО» в самый центр «социалистического лагеря», что, как указывал Хрущев, представляло бы угрозу не только для Чехословакии, Румынии, Югославии, но и для Советского Союза{204}. В течение нескольких дней Хрущев встречался с руководителями КНР, Польши, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Югославии, чтобы убедиться в их солидарности с принятым решением. По воспоминаниям югославского дипломата, Хрущев принимал во внимание, что война в Египте лишает Запад моральных оснований осуждать советские действия в Венгрии{205}, но это соображение не было решающим для начала операции «Вихрь».
Прямой связи между этими двумя событиями все же не просматривается. Если соображения насчет стойкости перед лицом империалистического наступления (нельзя допустить, чтобы империалисты прибавили Венгрию к Египту, — говорил Хрущев{206}) и присутствовали в советской мотивации, то они занимали далеко не первое место. Подавление восстания в Венгрии и Суэцкая кампания разворачивались по автономным сценариям, хотя и оказывали психологическое воздействие на стороны в процессе принятия решений.
Другое дело, что использование советской армии для решения внешнеполитических задач в Восточной Европе вызывало на Западе опасения, что на Ближнем Востоке Москва также может осуществить тот или иной вариант военного вмешательства. Тем более что участие советских военных специалистов, в частности советской авиагруппы, в войне в Корее в 1950–1953 гг. было еще очень живо в памяти[39]. Хрущев в свойственной ему бесцеремонной манере не раз предупреждал в беседах с западными руководителями и дипломатами, что в Египет могут быть направлены добровольцы из СССР и стран Восточной Европы, которые умеют пользоваться поставляемым арабам оружием{207}. Британскому послу в Москве он говорил: «Война Египта против Британии будет священной войной, и если мой сын придет ко мне и спросит меня, должен ли он пойти добровольцем воевать против Британии, я скажу ему “да”»{208}.
В Каире «египетская улица» вообще требовала, чтобы «русские солдаты прибыли спасать Египет», что было характерно для арабов и в последующих войнах с Израилем{209}. Эти ожидания советского военного вмешательства вылились в распространение слухов о переправке из Советского Союза 40 тыс. мусульман-добровольцев и бомбардировках советской авиацией английской базы на Кипре{210}. ЦРУ предупреждало администрацию в Вашингтоне, что арабы в ответ на рекрутирование Израилем бойцов в Европе и Латинской Америке завуалировано угрожают, что будут набирать добровольцев за пределами арабского мира{211}. По-видимому, возможность прямого советского участия в военных действиях использовалась арабским руководством для оказания давления на американцев, чтобы вынудить их к более решительным шагам по прекращению интервенции на египетской территории.
Все эти факты способствовали формированию угрожающего имиджа Кремля. Один из известных советских арабистов в своих воспоминаниях много лет спустя высказывал предположения, что это были совсем не пустые угрозы. Он писал, что в связи с послевоенным сокращением вооруженных сил в Советском Союзе не знали, что делать с «демобилизованными героями Великой Отечественной войны», и «никто не сомневался, что в добровольцах повоевать “еще раз” недостатка не будет»{212}. Однако технические возможности для проведения таких операций в те годы отсутствовали. Советская армия не располагала военно-транспортными самолетами достаточной вместимости для срочной переброски больших контингентов войск{213}, а советское военно-морское присутствие в Средиземном море стало постоянным лишь во второй половине 1960-х гг.
Тем не менее представления о непредсказуемости действий СССР порождали самые невероятные предположения. Эйзенхауэр, например, интересовался, «не могли ли русские “подсунуть” египтянам несколько атомных бомб»{214}. В Вашингтоне обсуждалась возможность высадки советских войск в Сирии, хотя американцам было известно, что сирийские аэродромы для этого не подготовлены{215}. Нагнетали атмосферу слухи о больших партиях советского вооружения, в частности самолетов МИГ, поступающих в Сирию[40]{216}. Самое большое беспокойство вероятность советского вторжения вызывала у политического руководства Израиля, не исключавшего, что советское правительство может принять решение о бомбардировке израильских городов и аэродромов{217}.
Однако советское руководство вело себя сдержанно в вопросе возможности прямого участия в военных действиях. Известный эпизод с обращением сирийского президента Шукри Куватли[41] к Хрущеву и Жукову[42] с требованием об оказании Египту немедленной помощи, описанный М. Хейкалом и неоднократно цитировавшийся в работах по Суэцкому кризису, является ярким свидетельством настроя советского политического и военного руководства. Развернув перед сирийским президентом карту Ближнего Востока, Жуков задал ему вопрос, каким образом советская армия может помочь Египту: послав войска через Турцию, Иран в Сирию и Ирак и далее в Израиль, чтобы в конце концов атаковать британские и французские силы?{218} Сама абсурдность этого вопроса говорит о том, что у советского командования вряд ли имелись планы вторжения на Ближний Восток[43]{219}.
Советские военные не считали нужным направлять к побережью Египта военные корабли, ссылаясь на то, что это лишь усилит агрессивные действия Англии и Франции. В ответ на настоятельные просьбы египтян об отправке добровольцев советский министр иностранных дел сообщал о переговорах по этому вопросу с правительствами советских азиатских республик{220}, что, конечно, было отговоркой, чтобы не отвечать прямым отказом. Уже после окончания военных действий Д.Т. Шепилов разъяснил, что весь вопрос о добровольцах был поднят только для оказания морально-политической поддержки Египту. Видимо, в Москве хотели снять его с повестки дня и, противореча собственным заявлениям, стали доказывать египтянам, что речь шла о добровольцах из таких стран, как Индия, Индонезия, Пакистан, а не из Советского Союза{221}.
Советскую сдержанность в оказании военной помощи арабам часто связывают с тем, что внимание руководства было сосредоточено на венгерских событиях, и это спасло мир от широкомасштабной войны{222}. Разработка и проведение военной операции в Венгрии, безусловно, сыграли определенную роль, поскольку все силы советского политического и военного руководства в последние дни октября и первые дни ноября 1956 г. были брошены на предотвращение потери этого государства. Однако, судя по реакции на просьбы арабов о помощи и всевозможным мерам по недопущению втягивания советских вооруженных сил в боевые действия, у Москвы не было намерений сражаться на Ближнем Востоке. Во-первых, любое военное вмешательство в этом регионе неизбежно повлекло бы ответные меры со стороны США, а развязывание третьей мировой войны из-за Суэцкого канала не рассматривалось как рациональное решение. Во-вторых, в результате нападения на Египет не только не последовало свержения режима Насера, как на это рассчитывали замышлявшие войну, но египетский народ продемонстрировал сплоченность, отражая иностранную интервенцию. Агрессия против Египта вызвала довольно мощную реакцию стран Азии и Африки в поддержку его борьбы. Для СССР на первый план выступала задача политико-дипломатической поддержки арабов, тем более что это приносило большие пропагандистские дивиденды в плане разоблачения попыток Великобритании и Франции восстановить колониальные порядки на Ближнем Востоке.